Джеймс Морроу - Единородная дочь

— То есть какая бы то ни было привилегированная точка отсутствует, — развивал свою мысль Говард. Джули направила расширяющуюся Вселенную в себя и, смеясь, ощутила, как она пронзила ее. — Таким образом, мы должны отказаться, — он продолжал прокладывать себе дорогу аккуратными ритмичными толчками, исписывая каллиграфическими строчками стенки ее влагалища, — от всякой идеи о разлетающихся галактиках.

Клеточная биология! Аналитическая химия! Геофизика! Филогенез! Сравнительная анатомия! Кровь пела в венах у Джули, тело радовалось потоку поступающей информации, эротическому потоку экспериментально подтверждаемых знаний. Не может быть! Так значит, ее пришествие в этот мир связано с наукой? Выходит, она была послана, чтобы проповедовать Евангелие эмпирической правды?

— На макроуровне, — Говард сопел, как загнанная немецкая овчарка, — звезды почти неподвижны, они удаляются друг от друга лишь по мере того, как сам космос, — последовал низкий извечный рык наслаждения, — растет. — Он излился в нее, и Джули представила бесчисленные галактики, изображенные на его презервативе, разлетающиеся по мере того, как «Вселенная» наполнялась его семенем.

— Ты веришь, что у науки есть ответы на все вопросы? — спросила она.

— А?

— У науки, у нее есть ответы на все вопросы?

— Ох уж эти умники, которые любят говорить, что у науки нет ответов на все вопросы!

Вот оно. Свершилось. Девственность утрачена, плоть восторжествовала, мама кусает локти, миссия открыта. Да здравствует благая весть эмпирической правды! Да! О да!

— У науки есть ответы на все вопросы, — сказал Говард, вставая. — Проблема в том, что у нас нет всей науки.

— Дыши глубже, — приказала Джорджина. Мюррей повиновался. Боль все нарастала, раздирала грудную клетку, скреблась по рукам, рождая рваные пики на экране осциллографа. Как же все повязано в этом мире, думал он. Прибор работал на электричестве, добываемом из угля. Выходит, в какой-то определенный момент какой-нибудь шахтер из Западной Виргинии дал на-гора здоровенную глыбу, благодаря которой в данный момент дежурная медсестра, или кто там, еще могла убедиться, что мистер Кац все еще в числе живых.

— Бесполезно, — простонал Мюррей, сминая в кулак накрахмаленные простыни. Он был как марионетка на веревочках: катетер, трубка капельницы, хитросплетение проводов, прилепленных к груди. Измученное, затромбированное сердце посылало сигналы. «Интересно, — подумал он, — когда сигналы на мониторе исчезнут, я замечу это или к тому времени буду уже мертв?» — Что отец, что сын.

— Вот остолоп! — Джорджина нервно теребила прядь своих седеющих растрепанных волос. Глядя на нее, Мюррей старался угадать, сколько ему еще осталось. Чем больше нервничала Джорджина, тем ближе надвигалось небытие, — Дыши, тебе говорят, мне в таких переделках это помогало! — Мюррей принялся старательно дышать ртом. На экране по-прежнему вздымались пики, боль постепенно утихала. — Джули уже едет.

Джули, улыбнулся он. Милая, как же ей непросто в жизни. Хорошо все-таки, что она росла разумной девочкой и теперь ничем особенным не отличалась от своих сверстниц.

— Мы ведь все делали правильно в отношении Джули, правда?

— Правильнее не бывает, — успокоила его Джорджина.

— Она все еще обычная девочка, как сотни других, — продолжал Мюррей. — Ее враги ничего и не подозревают.

— Я боялась, что еще в детстве все раскроется. Слава богу, они с Фебой перебесились.

— А чего им беситься?

— Как чего, у меня и то крышу рвало. — Джорджина включила телевизор. На экране священник-неоапокалиптик сообщил, что в Трентоне умирают тридцать больных диабетом. — Думаешь, легко было молчать? Утром просыпаешься, и хочется кричать на весь мир, чтобы все знали. А я прикушу язык и молчу. Вот как я люблю тебя.

Боль окончательно улеглась.

— Правда любишь? Ты не просто добра ко мне, потому что мой ребенок связан с чем там, с Первичным Гермафродитом?

— Если бы я не была лесби, Мюр, я бы вышла за тебя замуж.

— Правда? Вышла бы за меня?

— Клянусь твоей задницей.

— А что, и правда, выходи за меня. — Он переключил телевизор на другой канал. На экране волна наводнения только что смыла цивилизацию с филиппинского острова. — А, Джорджина, давай поженимся? Тебе вовсе не обязательно завязывать с женщинами. Можешь приводить их домой.

— Звучит заманчиво, но боюсь, что Феба — единственный сторонник традиционного секса в семье. — Звякнув индейским браслетом племени навахо, Джорджина вытянула вперед руки, указательным пальцем повторила движение светящейся точки на экране осциллографа. — Вот что, если я когда-нибудь сменю ориентацию, то первым парнем, на которого я посмотрю, будешь ты, обещаю. А тем временем давай лучше просто останемся друзьями, хорошо?