Джеймс Морроу - Единородная дочь

— Я думала, вы вегетарианец.

— Яйца и молоко не исключаются. — Он затянулся сигаретой. — Подай.

— Подойдите и возьмите.

— Я сейчас не ходок, — Вайверн выдохнул рваное кольцо дыма, — временная слабость. Но теперь она мертва, а значит, скоро я снова встану на ноги и буду как… — Он щелкнул пальцами, и в воздухе колыхнулся светящийся шарик расплавленной серы.

Феба поднялась, отряхнулась и понесла свое молоко в противоположный угол сарая.

— Спасибо. — Рукой, покрытой коркой засохшей грязи, Вайверн схватил баночку и, отвинтив крышку, сделал жадный глоток. — Вкуснятина! С домашней стряпней ничего не сравнится.

— Оно предназначалось не для вас, а для моего ребенка.

— Не важно, я отблагодарю.

— Чем? Лошадиной мочой?

— Вот этим.

Порывшись в сене, Вайверн извлек из него стеклянную бутылочку.

Феба вздрогнула, охваченная тоской и страхом. В какие только сказочные места не уносил ее ром: на солнечные пляжи, в голубые лагуны, в ванны-джакузи, наполненные молоком.

— Только что от Пало Секо, детка. — Он сунул Фебе в руку четвертушку «Баккарди».

«Баккарди» — лучшее, что можно себе представить. Феба задумчиво смотрела на своего старого друга — мускулистую летучую мышь на этикетке.

— Опрокинь за мое здоровье, — добавил Вайверн.

— Привет, — сказала Феба летучей мыши.

— Будем, — подзадоривал Дьявол.

— Привет, — повторила Феба, вздохнув полной грудью, как учила ее когда-то мама. — Привет, меня зовут Феба, я алкоголичка.

Она вырыла в сене крошечную могилку и быстро похоронила в ней бутылочку.

— Я знал, что ты так скажешь, знал. — Вайверн пыхнул сигаретой и так неистово закашлялся, что Фебе казалось, у него сейчас ребра отлетят от позвоночника. — Ну да ладно. В остальном на этой неделе мне сказочно везло. В Цирке знают свое дело. А почему ты его не застрелила?

— Кого?

— Первосвященника. Милашку Билли. Предполагалось, что ты его застрелишь.

— Правда? Видите ли, в конце концов эта идея мне разонравилась.

— Ты разочаровываешь меня, Феба. Ты делаешь мне больно.

— Эта история не катила бы для биографии Кац. Я ее пишу. И потом, Бог сделал все за меня.

— Написал биографию?

— Убил Милка.

— Да нет, это была молния, детка. — Дьявол снова закашлялся, как чахоточный. — Коль уж ты взялась писать ее биографию, будь добра, не искажай факты. Мы с ней теперь — что она, что я — отверженные. Я даже в Аду не нужен. По последнему сообщению, они там собираются созвать гребанный парламент. — Сатана снова закашлялся. — Было время, я мог одним движением руки расколоть пополам эссонский супертанкер. Одного кивка Сатаны было достаточно, чтобы Каунауак утонул в расплавленном дерьме, низвергнутом Попокатепетелем. Стоило мне подумать о гражданской войне, и пожалуйста: миллион танзанийцев вспарывают друг другу животы. Теперь же, если люди заинтересованы в присутствии зла на их планете, им придется обратиться к другим источникам: к природе, к самим себе.

— Источники, скажем, прежние, — заметила Феба. Дьявола это замечание одновременно и задело, и развеселило.

— Источники прежние, — согласился он и осушил баночку.

Сияя, как «Око Ангела» в старые добрые времена, Феба сложила в рюкзак свои не стыкующиеся друг с другом пожитки — яблоко, зонтик, «смит-вессон», баночку из-под арахисового масла — и радостно зашагала к выходу. Она улыбнулась. Так, значит, Кац его все-таки победила! Сумела-таки!

Повинуясь внезапному порыву, Вайверн схватил за голову курицу.

— Знай, что для меня еще не все кончено! У меня масса предложений. Вон в цирк приглашают.

Бедная птица трепыхалась и верещала, дергаясь, как осужденный на виселице.

— Не к Милку, а в обычный цирк. Они берут меня в качестве человека-змеи. Я мастак изворачиваться. — Он сунул голову курицы в рот и откусил ее.

— По-моему, это ваше призвание, — согласилась Феба. Сатана медленно жевал, перемалывая череп птицы гнилыми зубами.

— Неплохо для вегетарианца, а? — Он отрыгнул грудным молоком вперемешку с куриной кровью.

Феба открыла дверь сарая. Нью-Джерси дохнул на нее напоенным влагой утром. Дождь кончился, и в серебристом лунном свете молотилки, замершие в яблоневой рощице, казались совсем новыми.

— Эй, знаешь, что будет, если съесть живую курицу? — крикнул Вайверн Фебе вдогонку.

— Что? — Надев рюкзак, Феба шагнула на раскисшую тропку.

— Будут перья в дерьме, — ответил поверженный Дьявол.

Быть живой труднее, чем мертвой. Соленая вода заполняет твой саркофаг, щиплет глаза, обжигает гайморовы пазухи. Пищевод скручивается в петлю. Сердце гонит по венам адреналин вперемешку с желчью. Ну, зачем эти новые пытки, спрашиваешь ты себя, царапая ногтями резину. Долго будет продолжаться этот Цирк? Неужели Вайверн недостаточно развлекся?