Джеймс Морроу - Единородная дочь

Так начался ее непростой переход. Пробираясь от фермы к ферме, от магазина к магазину, Феба жила на украденных фруктах, плитках шоколада и собственном молоке. В одном из придорожных магазинов она стащила рюкзачок, чтобы складывать в него свою добычу. Приходилось спать в кукурузе, кормиться благотворительной похлебкой в церквах неоапокалиптиков. В четверг вечером снова разразилась гроза. В бюро находок автобусного парка Феба прихватила чей-то потерянный зонтик и отправилась на поиски убежища. Начала с самого доступного — ресторанов и прачечных. Но всякий раз что-то ее настораживало: то патрульная машина, то военный в форме, то вертолет инквизиции, то подозрительный взгляд прохожего. «Смит-вессон» придавал ей сил. Стоило Фебе прикоснуться к нему, и она тут же приободрялась. У каждой девушки должен быть револьвер.

За Черри-Хилл она набрела на полуразвалившуюся ферму. Проржавевший трактор и две безнадежно устаревшие молотилки замерли в неухоженной яблоневой рощице. Видавшая виды ветряная мельница затрещала под порывом ветра, как диск старенького телефона. Феба скользнула в сарай и, сорвав с себя парку, упала на душистое сено. Судя по двум десяткам стойл, когда-то фермер держал здесь коров или лошадей. Но сейчас в этом «благоуханном» суетливом мирке заправляли куры и петухи. Беспокойное кудахтанье прорывалось сквозь завывание ветра и грохот грома куриной версией азбуки Морзе.

Феба разложила на сене содержимое украденного рюкзачка и принялась пировать. Сегодня на ужин у нее были три хот-дога, яблоко размером с крокетный мяч и почти поллитра грудного молока, сцеженного в баночку из-под арахисового масла. Она проглотила сосиски, запивая их молоком, и желудок довольно заурчал. Феба растянулась на сене, окруженная темнотой и тошнотворным запахом куриного дерьма. Завтра к вечеру она уже будет дома. Поцелует Айрин, закажет службу по Кисе, займется Мюрреем. Боже, как она скучала по своему крошке.

Теплой волной накатил сон.

Феба проснулась по малой нужде. В последний месяц беременности вставать в туалет приходилось по три раза за ночь. По привычке она по-прежнему продолжала просыпаться. Она взглянула на часы — два ночи. Полный мочевой пузырь, набухшая грудь. Она прямо как воздушный шарик, наполненный водой.

— Здравствуй, детка.

Феба схватилась за револьвер.

— Вижу, у тебя наконец кое-что появилось за пазухой.

Голос явно мужской, но какой-то глухой, невнятный.

В десяти метрах от нее вспыхнула спичка. Крохотный огонек, дрогнув, проплыл в воздухе и встретился с сигаретой.

— У меня револьвер, — объявила Феба.

— Здесь никого нет, кроме нас, безобидных цыплят, — ответил мужчина, прокашливаясь сквозь смех. В воздухе разлился отвратительный запах гнилых апельсинов, политых прокисшим медом. — Ты ведь меня не забыла? Как-то, много лет назад, мы встретились на Железном пирсе, еще катались на карусели. На той самой, к которой прибили гвоздями Кац.

Сарай озарился тусклым светом. Это Эндрю Вайверн зажег керосиновый фонарь, выхвативший из темноты его осунувшееся бледное лицо. Он сидел, прислонившись к перегородке стойла, в окружении умостившихся на ночь кур, и попыхивал сигаретой.

— Вы постарели, — заметила Феба.

— Ты тоже. Хочешь посмеяться?

Маленький кругленький поросенок, сплошное щетинистое брюшко с копытцами, приковылял к Вайверну и взобрался ему на колени.

— Билли Милк собирался отпустить твою подругу, представляешь? — И тут Вайверн, и глазом не моргнув, вонзил когти поросенку в загривок и принялся заживо сдирать с него шкуру. — Мне пришлось вмешаться.

Феба крепче сжала «смит-вессон».

— Знаете что, мистер Вайверн, — сказала Феба сквозь истошный визг поросенка, — по-моему, вы нездоровы.

— Кац убила не карусель и не гвозди, а мой яд. В той губке был conium maculatum. — Словно какой-то кровожадный гончар, Вайверн слепил окровавленную тушку в шар. — В который раз дьявол сходит со скамьи и забрасывает мяч на поле! — Он швырнул свой «мяч» в соседнее стойло, учинив шумный переполох среди сонных кур. — Так что в конечном счете победу одержал я.

— Что-то вы не похожи на победителя.

Вайверн погасил окурок и зажег новую сигарету.

— Это твой динамит в ее руке меня подкосил, — вздохнул он, — ее вшивая теплоизоляция. Но сейчас мне уже лучше, спасибо. Дай мне немного молока.

— Чего?

— Молока хочется. — Сатана нацелил когтистый указательный палец на баночку из-под арахисового масла, жадно сглотнув при этом. — Пожалуйста.