Джеймс Морроу - Единородная дочь

— Вот что значит судьба, — продолжала она. — Отложи я свой визит всего на день — и оплодотворившее меня семя рассеялось бы где-нибудь над Южным Джерси. И у меня уже никогда не было бы именно этого ребеночка. Есть над чем задуматься, правда? Например, как вышло так, что ты тот, кто ты есть, а не какой-нибудь, скажем, простофиля, погибший во время франко-прусской войны?

До Мюррея вдруг дошло. Он схватил велосипед за седло, рывком остановив Джорджину.

— Кто-то взорвал Институт?

Она сняла рюкзак и вынула из него потертую газетную вырезку.

— Похоже, вы не из тех, кто следит за новостями. Вот… «Банку спермы раскололи!» — так называлась заметка.

«Лонг-порт, Нью-Джерси, — читал Мюррей. — Согласно отчету полиции с помощью самодельной бомбы здесь был подорван банк спермы. Во время взрыва погиб сорокалетний гидробиолог и были уничтожены…» Мюррей задохнулся.

Безумие какое-то. Неужели взрыв был задуман, чтобы уничтожить его эмбрион?

Он вернулся к заметке. Основное подозрение падало на Первую Церковь Откровения Святого Иоанна Оушен-Сити, но до обвинения вряд ли дойдет. Дело против демонстрантов будет скорее всего проиграно. Дальше шло интервью Габриэля Фростига, возносившего хвалу университету Пенсильвании за то, что они предоставили Институту новое помещение. Затем он сокрушался, что во время взрыва взлетело на воздух ценное достижение науки — единственный в мире аналог матки.

«Взлетело на воздух». Хорошие новости, отметил про себя Мюррей. Пять месяцев назад он осознанно стал преступником, укравшим стеклянную матку, а теперь — снова обычный книжный червь. Только и всего, что полюбил запирать свою прачечную. Можно не сходить с ума от страха. Он жив, и никто ни в чем его не заподозрит. Только вот радоваться все равно не приходится. «Банку спермы раскололи». Кто-то охотится за его малышкой.

Да нет, глупости. Самолюбивый параноидальный бред.

Что там еще пишут?.. Мюррея захлестнула волна возмущения. Погибший биолог, о котором шла речь в первом абзаце, оказался Маркусом Бассом. Мюррей перечитывал снова и снова. Да, Маркус Басе, носивший в бумажнике фотографии своих четверых мальчишек, умевших классно плавать.

— Поужинаете со мной? — охрипшим вдруг голосом спросил Мюррей. Стоило ли говорить Джорджине, что отец ее еще не родившегося малыша погиб?

— А?

Нет, совершенно не стоит.

— Не останетесь ли на ужин? У меня спагетти, правда, вина нет.

— Я сейчас не пью. — Джорджина похлопала своего новоиспеченного биолога. — Беременность.

Ужин он приготовил просто ужасный. Спагетти переварились так, что разваливались под собственным весом. Греческий салат с тунцом получился мокрым, и, как и следовало ожидать, компоненты его совершенно не сочетались друг с другом. Джорджине, правда, понравилось, по крайней мере она так сказала. И впоследствии такие обеды стали более или менее регулярными, два-три раза в неделю. Джорджина нашла идеальную аудиторию. С Мюрреем она часами могла говорить о своей беременности, делиться безумными теориями по внутриутробному воспитанию, «в каждом ребенке спит гений», своими грандиозными соображениями о предназначении человека. Она была католичкой, но далеко не ортодоксальной — увлекалась язычеством с женским началом. В ней уживались одновременно мечтательница и прагматик. Как закоренелый мистик, она применяла нумерологию, чтобы отыскать ключи (никогда не помнила, куда их положила), и пирамидологию для придания остроты швейцарскому военному клинку. В своих убеждениях она была непоколебима. По мнению Джорджины Спаркс, одаренный ребенок мог прийти в вашу жизнь исключительно благодаря внутриутробному стимулированию в сочетании со вселенской открытостью. О счастливом материнстве и не мечтайте, вооружитесь для начала познавательной психологией и преисполнитесь духом Абсолютного Бытия.

Всякий раз после такого ужина Джорджина, Мюррей и его кот Спиноза выходили посидеть на пирсе, полюбоваться яхтами и катерами, скользящими по заливу.

— У меня для тебя подарок, — однажды вечером сказала Джорджина, когда небо на горизонте уже окрасилось закатным багрянцем. Она открыла свой неизменный рюкзак и извлекла из него набор презервативов от Смитти Смайла, магазинчика на Променаде, которым заведовала. На пакетиках красовались портреты отлученных от церкви духовных деятелей: Уильяма Эшли Санти, Чарльза Эдварда Кафлина и так далее — на всех двадцати шести. Мюррей был тронут. Как-то раз, еще до знакомства с Джорджиной, он купил в этом магазине свечу в виде фаллоса в подарок папе на день рождения: тот собирал такие штучки. Что же касается его новой подруги, жизнь ее буквально состояла из парафиновых пенисов, визжащих подушек, резиновых рвотных масс и заводных челюстей. Она не раз заговаривала о том, что хотела бы выкупить магазин. Город меняется, говорила она, понастроят казино, повалит народ.