Дэниел Хейз - Слезовыжималка

На поезд до Сэндхерста я сел уже самим собой. (Обычно это считается признаком психического здоровья. В моем случае все не так.) Я постоянно думал о Промис — ее язык, губы, все ее тело разворачивалось в моем воображение соблазнительной картой желания. Я понял, что боюсь.

— Ты повсюду, — сказал я.

Я свернул журнал в трубочку и просунул сквозь сетку. Раньше я старался оградить Боба от новостей, которые его касались. Зачем? Нас ведь объединяла жажда известий, вера в то, что завтра будет совсем другой день. Нас будоражили изменения. А то, что героем новостей был сам Боб, удваивало интерес. Куда мне до этого с моим романом про плен, особенно учитывая требования, которые Боб предъявлял к книгам. Реальность отодвигала литературу на второй план; сочинительство смахивало на поцелуй с матерью, когда целовать совсем уж некого.

— Повсюду? — Боб приподнял брови. — Да нет же, я здесь, в заплесневелой темнице. Я здесь уже шестнадцать дней.

От такой трактовки меня передернуло. Темница? Ладно, допустим. Но заплесневелая? Это меня никоим образом не устраивало, особенно в свете последней покупки. Я раздобыл четыре ароматические свечи и установил очистители воздуха — а все ради того, чтобы избавиться от запаха, которого сам я не чувствовал. Что еще можно было поделать?

— Что это? — Боб взял протянутый журнал.

— «Пипл». Тут репортаж про Ллойда. Фотография: он в красном свитере, сидит в гостиной, рядом собака, больше всего похожая на грызуна, а вокруг столько кричащих ваз с цветами, что любой скукожится.

— Эван… — Боб оторвался от обложки. — Запомни: в настоящей жизни никто не будет «скукоживаться». А собаку зовут Бикси, это мопс. Чем тебе не нравится красный свитер?

— Кошмар любой нормальной жены, — скривился я.

Давление со стороны отца исчезло. Но вскоре я ощутил еще больший нажим. Я ушел с работы, и у меня освободилось время для того, чтобы писать, — впервые со времен старших классов. А я? Я писал? Что я написал в Нью-Йорке, в Сэндхерсте?

После смерти родителей мне пришлось столкнуться с собственной застенчивостью. Это меня угнетало (застенчивость, а не смерть родителей). Я был подавлен и уже начинал опасаться, что попросту исчезну или же проведу остаток жизни с непосильным грузом на душе. Необходимо было бежать. Я словно стоял на неустойчивом подвесном мосту — как в фильмах про Тарзана. Я заблудился в кошмарных джунглях, опора уходит у меня из-под ног, и надо немедленно бежать, бежать на другую сторону. Бежать — куда угодно.

Как оказалось, я прошел по мосту Джорджа Вашингтона. В день, когда я это сделал, я и слыхом не слыхивал о Сэндхерсте. Отдохну пару дней, съезжу за город. Именно так я себе сказал. Хотя подсознательно уже надеялся найти себе новый дом. Пришло время перемен — решительных перемен.

Сэндхерст нельзя было назвать идеальным местом, но его тишина напоминала мне о днях моего детства. Я прожил неделю в местной гостинице — читал книги и много ходил, к чему мои ботинки оказались совершенно не приспособлены. На второй день я пошел в захудалую контору по продаже недвижимости. Риэлтор слегка прихрамывала, она недавно попала в аварию, так что машину я вел сам. Мы взяли «додж» и посмотрели десяток домов, прежде чем отыскали тот, который я мог себе позволить. Я не мешкал и тут же потратил на дом деньги, которые оставила мне мать.

У Боба бывало и плохое настроение. Я начал понимать это, прислушивался к своему пленнику — и похищение перестало казаться мне средством самоутверждения. Теперь я остро реагировал на мнение Боба. По крайней мере я больше не мог скрывать свои мысли. Он давил на меня, я поддавался: он просил показать ему мои произведения, а я шел у него на поводу. Мне было больно осознавать, что наши отношения в конечном счете возвращались в рамки отношений тюремщика и заключенного. Ужасно, но при ближайшем рассмотрении дела обстояли именно так.

Боб не стал бы поднимать меня на смех, однако я хотел ему помочь. Вероятно, в тот памятный день на Манхэттене я сам этого не осознавал. Я очень быстро пришел к определенному выводу: мне было недостаточно дать Бобу возможность насладиться передышкой, вдохнуть свежий воздух, забыть о чаще непримечательных рукописей и о толпе настойчивых авторов. Я хотел, чтобы он был счастлив, — хотел этого еще до того, как понял, какой вызов осмелился принять.

Как-то раз я решил подбодрить Боба и предложил ему писать мемуары — «Дни в плену»; название, естественно, рабочее. Ему было бы полезно воскресить былые стремления и попробовать себя в новом качестве. К тому же жанр дневников и воспоминаний переживает сейчас небывалый подъем. Боб отвертелся, заявил, что он редактор — отныне и впредь, и, кстати, когда я собираюсь его отпустить? Можно подумать, только писатели становятся рабами своих амбиций.