Роман Сенчин - Абсолютное соло

По дороге, но далеко не сразу, а привыкнув быть рядом в тесной коробочке кабины или, может быть, чтоб разбить нависшую тяжесть и духоту молчания, Юрий спросил, поинтересовался у Ивана, как у старшего:

– Интересно, а правда или врут, что нищих раньше не было?

– Нищих всегда с избытком, – отозвался друг. – Но это понятие такое, знаешь, «нищий»… Как посмотреть.

– Я не о таких, как большинство, а кто на коленях просит.

– А от большинства и до коленей – быстрей, чем плюнуть. Да и что коленями считать, еще вопрос… Подумать, приглядеться – и поймешь, что большинство только так, с виду, на своих двоих, а в самом деле – на коленях.

Юрий глянул искоса вниз, на ноги друга, на то, как точно тот подавливает какую надо педаль, не выдержал, сказал:

– Но вы же вот не на коленях, не с костылем. Стараетесь почти и не хромать, а многие так вроде рады, что калеки.

Иван Иванович насторожился:

– Ты про протез?.. М-да… Согласных на увечье оказалось больше, чем действительно увечных. А мне, парень, просто повезло. Маленько, правда, меньше, чем тем, кто сразу там остался… Но и больше тех, кому чуть выше отхватило… На двадцать сантиметров выше – и тоже бы наверняка пришлось на паперть… Трясти медалькой.

У голода и пресыщения – пределы разные. Но не настолько, как обычно представляется.

Если бы Юрию сказали: на этом сеновале тебе век вековать, – он только усмехнулся бы абсурду, нелепости подобной перспективы. Но можно плюнуть и перейти в избу – продолжить начатое здесь. Пикник устроить, да такой, чтоб вся округа ожила, на уши встала… Вломиться в забегаловку, за доллар снять отдельный кабинет (у них там есть, хоть и забегаловка). Или что еще придумать… Фантазии не хватит. Вперед, однако, истощится организм на соки и на воды, но только не на желание быть здесь, быть с ней.

Желание никогда не утолишь, оно сродни надежде. Ими человек живет и никогда не пресыщается. Надеждой и желанием.

– Юр, может, сдохнем здесь? Вдвоем. Так хорошо, легко. Так бы и полетела…

– Во – логика!

– Чё логика? Причем здесь логика?

– Так сдохнем или полетим? – И Юрий, потянувшись, признался скорей себе, чем ей: – Я б лучше полетел.

– Куда мне-е, Юр… Куда нам…

– Тогда прижмись.

– А? – Она не поняла и приготовилась обидеться. – Что, опять хвост прижать?

– Ко мне прижмись, дурында.

– А-а… Ю-у-ур, Юрочка…

И точно якорь, свинцовое грузило – затарахтело, зафыркало за щелястой стеной их слабого укрытия-сеновала. Это Иван Иваныч прогревал мусоровоз.

Конвейер – пожалуй, грандиознейшее изобретение цивилизации.

Такая хитрая штуковина, в которой ты можешь ничего не понимать и не уметь почти что ничего, но дело делать. Быть в конвейере полезным и даже ценным (бесценным!) винтиком.

Уже у проходной перед восемью утра ты начинаешь чувствовать свою незаменимость и даже где-то превосходство над толпой, что впереди потоком и гулом за спиной вливается без счета и, кажется, конца в утробу, в распахнутую пасть завода. Но каждый чувствует нечто подобное, ведь и он, этот каждый, – незаменимый винтик, и вся махина может подавиться, встать, заклинить из-за одного, не занявшего место у движущейся неспешно и неутомимо ленты…

Еще часок назад ты мог валяться в луже блевотины, мог рассуждать о смысле жизни, дожваривать подругу или кого-то из ее подруг, мог на ушах стоять (кому какое дело?!), но горе, катастрофа, если ты, приняв перед конвейером ровно в восемь стойку «ноги на ширине плеч», вдруг пропустил плывущую деталь, не закрутил ту гайку, что закрутить положено именно тебе.

Конвейер, он как женщина – не любит суеты со стороны мужчины, но невнимания не терпит вообще. И если впутался, побахвалился – то дюжь, будь мужиком. Ты можешь окриветь, упасть, подохнуть, но не раньше, чем он (конвейер) разрешит. Причем нелишним будет знать: поскольку он расчетлив и безустанен – на дополнительную смену, что с семнадцати ноль-ноль и до двух, хоть будь ты трижды супермен, не следует подвязываться. Нереально.

Завод их был полувоенного значения. Здесь собирали тягачи. Часть по конверсии шла сельскому хозяйству, а другая часть, сразу же, согласно договору по разоружению, – на переплавку.

В главный конвейер Юрий забабахал четыре года альтернативки (точнее – три дня в неделю торчал здесь, закручивал болты, а три «отдыхал» на строительстве пансионатов и коттеджей-замков), затем его продвинули. Он стал вхож в закрытые цеха, где монтировались форсажи к двигателям скоростных подлодок. Его секретная работа заключалась в том, что он сначала распаковывал и очищал от смазки фольгу и дула сопл, что поступали в цех-«сектор Б» из штата Аризона, а после очистки все эти дела вновь упаковывал, используя ту же фольгу и смазку. Две трети этой продукции, как говорили, отправлялась дальше куда-то на экспорт, как оплата по счетам за комплектующие поставщикам из Аризоны. Остальное, поштучно и секретно, отправлялось Северным морским путем на базу «Мыс Дежнева» для вечного хранения…