Роман Сенчин - Абсолютное соло

«Ничего-о, – подумалось ему с какой-то злорадной, но невнятной злобой, – вы у меня… Я вам еще!..» А вообще-то особой неприязни он к ним никогда не чувствовал, но отчуждение – как врожденное. Если же пристальнее глянуть на них, то Юрий совсем и не стремился стать механиком, тем более – конструктором, работающим на «захоронении» своих изобретений. Просто, наверно, от воспоминания о той беседе с другом злоба пыхнула, да и «душила жаба» – привычно и обыденно.

– …Так слушай, что придумала-то сучка, – сипел один.

Другой поддакивал на каждом слове, желая показать, что слушает внимательно. Видать, который говорил, был не просто, а «обер-господин-конструктор», то есть – постарше чином.

– Собаки, а суки первым делом, они соображение имеют.

– Вот-вот, – с удовольствием поддержал «обер-господин» и стал ведать дальше: – И чует, сучья лапа, потомство, если так оставить… А ночи-то еще какие! – вполне щенки померзнут.

– А как же, как же! Померзнут, как два пальца обмочить. Под минус тридцать давит…

– И подкопала ж, гадина, сообразила, под летней кухней со двора завалинку. В тепле, под теплым полом и ощенилась.

– Гляди-ка! – одновременно восхищенный и возмущенный вскрик второго.

– Сообразила, говорю. Т-тварь.

– Тварь-тварь. Особы женского происхождения, они, да, сообразительней-то кобельков. Тот бы сидел бы и сидел, а эта – да-а!

– Сидел бы, мерз, – упустив первенство в беседе, теперь кивал «обер-господин», а младший, раздухарившись, рассуждал:

– Все мерзли, как кобели какие. Зима-то нынче!.. Весь народ всю эту зиму мерз.

И разговор свернул на общие проблемы. «На вообще», как говорится.

Переодеваясь, слушая, Юрий от злобы к этим конструкторам-спецам сошел на сочувствие. Будто рядом сидели калеки или нищие и вели убогий, от скуки, разговор.

«А ведь день сегодня – экспортный, – внезапно вспомнилось, и он заторопился. – Надо взять со склада новую фольгу».

Кладовщица явно издевалась над Юрием.

Когда бы он сюда ни приходил, никогда не удавалось отовариться нормально. Пусть даже стоял в голове колонны-очереди, она приказным тоном просила именно его «обождать».

Ей было лет за тридцать. Имела мужа какого-никакого, маленького сына и большие груди. И, глядя на ее эти бугры под синим кладовщицким халатом, Юрий отбивал в ожидании фольги пальцами по стене ритмы «секс-римейк-ретро». Приборматывал-мурлыкал:

Уа-уа… Не плачь, сынок, не плачь. Сыночек, не шали, Не видишь: мама с папенькою водится. Машинкой поиграй, в окошко посмотри, Твой папа грудь вернет, как только успокоится…

Отпустив последнего из получателей, она занялась наконец и Юрием:

– Так, и тебе – дай?

– Уху. Фольги.

– И сколько?

– На всю смену, – ответил он; не мог сказать иначе, говорил как есть. И услышал ее обычное, с насмешкой:

– Ха, на смену! А коленки выдержат?

Она вся прямо рассыпалась в хохоте.

Почему-то ему всегда казалось, что женщина должна стесняться того, что она женщина. Он определенно тяготился бы, будь он с такими титьками, стыдился бы ими так трясти.

– На всю смену, значит…

Юрий переступил с ноги на ногу, почувствовал действительно дрожь в коленях. И разозлился:

– Ну выдавай давай – время поджимает.

– Время будет – дам. А поджимает: погодишь тогда.

«Сосуд для плоти. Раскладушка чертова!» – думалось ему в сердцах. А для нее, видать, он был в такое удовольствие… В этом одурении склада-подземелья… В цехе Юрий из самых молодых… Может быть, и в самом деле ей хотелось дать? Временами к ней похаживал сюда какой-то мастер с обозначением на кармане робы «Сектор Г»… И мало ли кто еще имел ее помимо мастера и мужа. «Дура, блин, потаскуха…»

Вошли, как спасение, двое мужичков.

– Клаве-красаве наш пламенный и с кисточкой!

– Не вижу кисточки, красавчик.

– Со временем – покажем.

– Что, тоже время поджимает? Ха-ха…

Им надо было унести тяжелую деталь. Взялись за края, точно за носилки, приподняли, заматерились. Один край перевешивал. Достался он тому – красавчику, – что был тщедушнее другого. Красавчик делал вид, что, мол, никак не может приспособиться, а сам старался оттеснить напарника и поменять края. Другой это заметил.

– Слушай, совесть поимей! С моим-то геморроем…

– А мне – с грыжей хронической…

Уже не замечая женщины, не обращая на нее внимания, кантуя, чертыхаясь, стараясь надуть один другого, наконец утиснулись за дверь.

– Золотари, – прокомментировала кладовщица презрительно.