Роман Сенчин - Абсолютное соло

Аналогичный завод, их филиал, строился Россией в ближайшей Тарабарии; Юрия подбивали туда поехать для запуска конвейера. Но чтобы подписать контракт, необходимо было знать по-тарабарски кое-что из языка и «принять – как бы – подданство». А главное, три года не возвращаться… Юрий упорствовал, пока что не сбивался.

Над входом в цех-конвейер – широкий, выгнутый, как губы в улыбке, лозунг: «Дорогу новым технологиям!»

Юрия остановил охранник, одетый, как швейцар при кабаке – штаны с лампасами, фуражка с золотым шнурком, – придирчиво проверил пропуск и визуально, и через компьютерную щель; с экрана тут же озарило проходную: «Разрешено от А до Б».

– Осваивайте алфавит, – сказал заученно охранник. – У нас – дорога молодым и новым технологиям.

– Стараюсь.

– Что ж – входите.

А «Сектор Б» куда серьезнее, чем первый, который Юрий только что миновал. Здесь при входе новая проверка. Здесь преобладал дух над материальными потугами – ковалась мысль особого значения: вперед и выше. «Улучшим стратегический резерв ускоренной лактацией» – главенствовало здесь. На языке нормальном это означало – что изготовлено, пересмотреть, перебуторить, выявить изъяны, усовершенствовать. И то, что через «сектор А» прошло как вечное – на вечное хранение, здесь не считалось вечным: ниспровергаясь каждый день, скорее, становилось захороненным.

…На обратном пути в город Иван Иванович рассказывал Юрию, как стал героем.

– Понимаешь, все это настолько надоело, до того обрыдло: до желчи, глядишь, вот-вот и вывернет.

Это он о том, что до призыва в армию сам себя считал «Ого!» (впрочем, как и Юрий до альтернативки); не вылезал из тренажерных залов, пил витамины и кефир, ходил – грудь колесом, а на поверку выявил: слабак, слизняк, как большинство.

– Легко и хорошо быть волком среди овец или удавом в окружении бандерлогов, а когда вокруг тебя подобные, и многие покруче, все сразу не стоит ни шиша. Ну, ты это уже прошел, знакомо, да? Не просто, парень, жить в обезьяннике, даже если ты в нем родился и вроде бы обвык. И когда я от страха… понимаешь, когда до спазмов в желудке страх, в слепой кишке… все рвется и рвет тебя… из всех щелей… И вот, когда я едва не навалил в штаны – решил: пусть лучше один раз и – всё! Чем много раз вот так. Сжиматься, сокращаться… Плюнул. Поднялся. И – отрезало. Ты понимаешь?.. Решиться… Нет, не себя преодолеваешь, не то… Я – разуверился в своих соплях. Что я теряю?! – так стоял вопрос… И природа это, парень, понимает, и пуля. Пуля меня маленько поучила, под колено, но, может, и спасла.

– Это не меняет дела, – вздохнул тогда Юрий. – Много ли с того, что я ни черта вот не боюсь… почти. Но ни героем, ни богатеичем от этого не станешь.

– Не это… Несколько иной акцент. Тут, конечно, надо, чтоб еще крутилось кое-что маленько, – пощелкал друг себя по лбу. – Важней всего понять, где ты все же торчишь… И кто ты – бандерлог, удав или, скажем, попугай. Понять, осмыслить – и рвануть. Подняться. – Иван Иванович дернул рычаг переключения передач и, усмехнувшись, глянул на Юрия. – Усекаешь, нет, кто ты пока что в нашем обезьяннике?

Юрий не ответил. Второй раз за тот день (если припомнить телохранителя у Комитета) ему не намекнули, а почти что саданули в лоб, разъяснили, кем он является. Но тут уже «заплочено», как говорится. Иван Иванычу позволено. Да и тому… как его? – Митяй?.. Микола?.. тоже вообще-то…

– Вот, предположим, я тебе и государство, и твой завод, и альтернативка, и все прочее… – Иван Иванович, словно уловил мысли собеседника и теперь тормошил, злил, провоцировал его (а может, помогал подняться?). – Мне взбрендит, например, чтоб через час тебя не стало – тебя не станет. Ты это знаешь, но не гнешься же, не чешешь пятки боссу в удовольствие. А чего же там сложного: дали понять – прогнулся. Хотя, копни тебя, и у тебя всё как у других.

Юрий не выдержал:

– Почему это?

Иван Иванович не ответил, лишь снова усмехнулся. Потом же, тоном одолжения, буркнул:

– Ладно, считай, что пошутил…

Пройдя по краю затихшего после ночной смены цеха, Юрий поднялся на второй этаж, где были табельная, раздевалка, душ. Вбросил пропуск-карту для отметки прихода на работу в железный ящик в виде урны. Из душевой слышался шум воды – кто-то плескался, из прошлой смены, или из будущей, чтоб (пошутил про себя Юрий) на работу как на праздник встать – чистеньким.

В раздевалке – подальше от двери, там, где было чище и теплее – курили двое пожилых конструкторов-механиков. Вполголоса о чем-то говорили, наверняка о двигателях своих, о разных там новациях; на «здрасте» Юрия внимания не обратили. Он был для них пацан, чернорабочий, попавший к ним на уважаемый завод не просто случайно, а, что хуже, – по принуждению.