Роман Сенчин - Абсолютное соло

Оружие имел, если пошманать, каждый. Даже у пацанят торчали из-за поясов тозовочные самострелы-пищали. Так времечко повелело. Зато денег почти что не было ни у кого. Все задолжали государству, и государство, в свою очередь, всем. В выпусках новостей то и дело показывали министров, жертвующих часть своих зарплат детдомам и домам инвалидов. А как выживало изо дня в день большинство, бог только, может, ведал, и то сомнительно. Потому как и богу, пожалуй, было уже не до мирян, их мирских делишек, их ненасытных желудков и вечно пустых кошельков.

Однако беда Юрия сейчас, как он ее воспринимал, была в другом. Что ему бог и люди, министры, да и государство это – весь этот дурдом? Ему сейчас, после четырех с половиной лет альтернативки, на бревне-скамейке возле родного дома и в двух шагах от своей Еленки-Ёлки, хотелось никуда и никогда больше не двигаться. А так бы, как сейчас… И, может, под возраст и благодаря долгой несвободе тянуло показать, всем показать, доказать, что он – это он, ни от кого не зависящий, на всех плюющий. Взять Ленку и увезти, спрятаться с ней далеко и надежно в теплую уютную берлогу.

Хм, но разум, этот непобедимый гипнотизер-обманщик, еще до того, как отец ушел в дом вызывать машину и одеться по-деловому, доказал, без единого довода убедил: надо вернуться туда, откуда утром сорвался, надо повиниться, прогнуться. И так пожить, потерпеть еще сколько-то, пока не освободили, не разрешили быть собой.

…Он еще успел на вечернюю воскресную спевку своих приятелей-альтернативщиков.

В бытовке казармы они, человек семь парней, вооружившись гитарами, тазами, ложками, галдели, балдели, выпускали пар. Орали первое, что приходило на язык под какофонию, считающуюся мелодией. Записывали на магнитофон и называли свои композиции «добровольно-принудительной альтернативой».

Когда-то я думал, что жизнь эта в кайф, Когда-то я думал, что я космонавт, Когда-то я думал – вокруг меня свет, Теперь убедился, какой это бред.

«Сынок! Сегодня Восьмое марта. Халда твоя чего удумала – пришла поздравлять! Дома, слава богу, был отец, и мы сказали всё ей, что о ней думаем. Пусть, сынок, знает. А то ведь вобьет дурь в голову, и захочешь после – не отвяжешься. И непривязанный будешь век визжать.

Ты уж там держись, веди себя не хуже, чем эти дни!

Никогда я особенно не верила, а теперь прямо сама себя не узнаю – молюсь. Ей-богу! Советуют поклоны бить, чтобы замолились, простились тяжкие грехи все наши. Вот теперь бью. За тебя, сынок! Только бы у тебя дела на путь направились. Чтобы все у тебя получилось так, как хочет этого и делает всё для того отец.

А халду эту ты лучше постарайся выкинуть из головы. Опять, говорят, видели ее с парнями какими-то! Ох, сынок, таких будет еще столько, что, как говорится, до города раком не переставить. А вернешься, может, отец дослужится, и в город переберемся. Он говорит, дело вполне способствует тому.

Туда ее, что ли, тащить с собой, а? Халду-то!..»

Перед тем как принесли письмо, Юрий занимался перепиской песни двадцатилетней давности, которую собирался спеть на вечерней репетиции-записи.

Сидел над листочком, грыз колпачок ручки, мычал:

– Зима, холода… счастья нету ни хрена…

И тут принесли конверт. Он прочитал. Действительно – ни счастья, ни хрена. Эти письма матери, необходимые вроде весточки, каждый раз доставали, прокалывали до мозга костей. И хотелось после них что-то такое творить, бежать куда-нибудь, рычать по крайней мере…

Не имея в голове никакого плана и никуда не собираясь, как был полураздетый, Юрий вышел в коридор.

– Эй! – гаркнул, заранее наполняясь злостью.

Из-за дальней двери, где располагались служебные помещения, выглянул дневальный. Недавно прибывший к ним, щупленький, среднеазиатско-кавказского вида паренек.

– Дежурный где?

– Ущёль куда-то.

– А ты кто? Чечен, бай или так просто, чурка?

– Я – просто.

Обижать такого… Юрию не глянулось. Они и без того всеми здесь были обижаемы. Да и не только здесь…

– Как сюда попал?

– Свои своих – как трогать? Стрелять нельзя.

– У-у…

– Это жэ надо совесть не иметь.

«Интере-есно, – усмехнулся Юрий, – чужих когда касается – нормально с совестью, лады. Своих только не можно». А вслух подколол:

– Своих-то еще бы лучше, чтоб неповадно было.

«Чурка» смолчал.

Юрий очень даже жалел сейчас (да и всегда жалел, по разным, правда, поводам), что сунул голову в это болото – в альтернативщину. Поддался натиску отца, мольбам матери. Там бы, на настоящей срочной службе, которая уже второй десяток лет существовала лишь на севере Кавказа (остальные части по стране сплошь состояли из контрактников и офицеров), там бы он наверняка стал героем, вернулся бы с головы до ног в крестах и звездах. Давным-давно вернулся. Или…