Наконец она добралась до верхнего течения реки у подножия какой-то горы и осталась там, ожидая потепления. Потом снова поплыла на север, где река была полноводнее, а корм — более обильным и доступным.
Так, в зависимости от погоды, она устремлялась то на север, то на юг, проводя по нескольку дней у какой — нибудь запруды.
Однажды она оказалась подле небольшой мельницы, скрип жерновов которой слышался издалека в глухой зимней ночи.
У мельничной запруды приземлились два лебедя. Их появление заставило ее оживиться. Крошечная и невзрачная рядом с этими крупными белыми птицами, она вертелась поблизости, плавая в ледяной воде. Молчаливые и надменные лебеди не обращали на нее никакого внимания. Утром они взмыли в небо и, похожие на два огромных снежно-белых цветка, исчезли в легкой дымке у вершины горы. И снова она осталась в узком ущелье одна, подавленная тягостным молчанием зимы.
Однажды мартовским утром, когда утка отдыхала у реки и грелась на солнце, в чистом утреннем небе появилась небольшая стая диких уток. Они летели низко, напоминая блестящее серебряное ядро. Белесые подкрылья птиц ярко блестели в прозрачной синеве неба, на фоне которого были видны все оттенки их оперения.
Она вытянула шею, захлопала крыльями и издала громкий, нетерпеливый крик. Стая ее приметила, снизилась, и рядом с ней с веселым кряканьем село с десяток уток.
Возбужденные и шумливые, они окружили ее, и их голоса всколыхнули тишину мартовского утра.
Самцы, красуясь в своих свадебных одеждах, разглядывали ее с важным видом, вежливо покачивая головами и самодовольно помахивая своими короткими хвостами. Самки толпились вокруг нее, словно расспрашивая о ее злоключениях. Поддавшись всеобщему веселью, она поплыла вместе с ними. Волна радости прилила к ее крохотному сердцу. Она принялась крякать, бить по воде крыльями, купаться и прихорашиваться. И вновь она стала прежней — изящной и хорошенькой, с грязновато-серым оперением, маленькой головкой и тонкой шеей, такой же неспокойной и оживленной, какой была прошлогодней весной.
Всю первую половину дня она резвилась со стаей, отдыхала на солнце и ныряла в реке. Селезни со страстным призывом следовали за ней, а самки приняли ее как свою подружку. Потом стая поднялась и продолжила путь на север, к родным болотам и широким, полноводным рекам. Она тоже взлетела, однако крылья отказывались ей служить на большой высоте и не могли нести долго ее тело. Она была вынуждена сесть на воду. Когда она приземлилась, рядом с ней оказался один из селезней. С этого дня они никогда не разлучались.
Селезень был большой и сильный. Темно-зеленая голова отливала старинной бронзой, а коричнево-черная грудь была широкой и красивой. Тонкая белая полоса, подобно перстню, охватывала шею. Страстные глаза, похожие на две черные бусинки, воткнутые в зеленый бархат, чуть мрачновато блестели по обе стороны головы.
Утка приняла его безропотно. В ее сердце не оставалось места для любви к нему — рожденная для того, чтобы быть только матерью, она никогда не следовала за селезнем. Это ему приходилось ходить за ней по пятам.
В первые дни марта они поплыли дальше по течению реки. Вскоре на смену солнечным, погожим дням пришли пасмурные и дождливые. Полили дожди, вперемешку со снегом. Вода в реке прибывала, неся глыбы льда. В воздухе стоял запах гнили. После дождей снова припекало солнце. Его лучи пробивались сквозь по-зимнему мрачные тучи, в широких голубоватых просветах, и тогда повсюду ярко зеленели молодые нивы и луга. Днем и ночью с юга возвращались стаи перелетных птиц. По песчаным берегам реки разгуливали кулики, а большие веретеники, с длинными загнутыми клювами, издавали на равнине крики, похожие на звуки флейты. По вечерам над излучинами реки резвились чирки. Они вились серебристым роем, и их скрипучие голоса оглашали окрестность. Утром и вечером стаи диких гусей пролетали на север. Мутные, стремительно бурные потоки воды заливали поля и болота. Корма повсюду было в изобилии.
Спустя несколько дней они очутились на том самом болоте, где ей осенью прострелили крыло. Как и раньше, болото сейчас кишело утками, и со всех сторон слышались их крики. Охотники снова таились в засадах, а привязанные подсадные утки снова и снова зазывали диких птиц. Опять один за другим раздавались выстрелы, и опять на рассвете появлялись охотники, нагруженные добычей.
Утка с селезнем задержались здесь только на один день. Утка словно бы припомнила свои злоключения в этих местах, и они отправились дальше на север.
Читать дальше