Эмилиян Станев - Иван Кондарев

Сандев озабоченно поглаживал черную бороду. Грынчаров сопел и вздыхал от волнения. Петко-Шоп заявил, что отправляется к товарищам из Кожевенной слободки, которые стоят напротив вокзала, и тотчас же ушел — ему не сиделось на месте… Муха билась об оконное стекло, напоминая о мирной домашней обстановке, и Янков на какую-то секунду увидел свой дом. Жена, наверное, исполнила свое намерение оставить детей у соседей. Она либо включится в какой-нибудь женский санитарный отряд, либо отправится на реквизицию. Он провел рукой по лицу, словно пробуждаясь от сна, и вдруг с предельной ясностью осознал, как далеко зашел. Потом он вспомнил о своих товарищах, которые попрятались. «Надо было засадить их в тюрьму, вместе с врагами. Негодяи, всегда меня обманывали, укрывались за моей спиной».

Вблизи, на главной улице, запели: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов», — и он встал, чтобы посмотреть из окна на идущий к околийскому управлению новый сельский отряд* к которому присоединились городские коммунисты. Красное знамя в руках знаменосца развевалось в такт пению, словно он подавал сигналы. Двое парней — у каждого за ухом цветок — шли приплясывая. За плечами парней висели ружья, но большинство крестьян были вооружены одними дубинками и солдатскими штыками. По крутым улочкам Кале отовсюду торопливо сбегался простой люд, заполняя площадь.

Кондарев широко распахнул окно и крикнул:

— Братья крестьяне, коммунисты, земледельцы и беспартийные! Власть девятоиюньских заговорщиков свергнута, создана власть рабочих и крестьян… Выполняйте ее распоряжения и приказы, оказывайте помощь новой власти!..

Толпа ответила ему громким «ура!»; люди размахивали шапками, фуражками и нестройно выкрикивали: «Да здравствует новое правительство!», «Долой кровавый блок!» Кто-то выстрелил из револьвера, и в окнах зазвенели стекла. Подброшенная кем-то вверх шапка повисла на ограде скверика.

Комитет рассчитывал, что отряд этот подойдет к городу еще ночью. Кондарев вызвал к себе командира и отругал его. Командир, высокий крестьянин, стал возражать.

— Мы приходили, товарищи, но никого не нашли. Ждали, звали, ни одна живая душа не откликнулась. Ну, что было — сплыло! Дайте-ка нам лучше оружие — не с голыми же руками идти против войск! — резко заметил он и совсем уж рассердился, когда Грынчаров заявил ему, что почти все оружие уже роздано.

— Вооружим только тех, кто служил в армии. В полицейском участке еще есть ружья, их и отдадут им! Грынчаров, ступай с ними. Пускай направляются к Звыничевскому лугу, — сказал Кондарев.

Янков не сводил с него глаз. В черных потертых галифе, желтых сапогах с высокими голенищами, плотно облегавшими его немного кривые ноги, с маузером и патронташем на поясе, стягивающем куртку, Кондарев не выпускал изо рта сигарету, но не зажигал, видимо просто забыв о ней, поглощенный схемой, лежавшей на столе, и своими мыслями. Из-под фуражки, которую он не снимал, по вискам стекали струйки пота. Время от времени он прислушивался к телефонным разговорам. Все в нем дрожало от напряжения, каждый мускул лица отражал внутреннее состояние… Вид его вызывал у Янкова страх. «Мы много мудрили, и они, отстранив нас, все взяли в свои руки. Но верит ли он в победу? Все верят, верит и народ… Стекается сюда с песнями, как на свадьбу… Я обманулся или же он такой наивный?… Сельский учителишка, на которого никто не обращал особого внимания, руководит революцией, убийца равнирытского кмета… и я у него помощником… Для него я оппортунист… Неужто это и есть наш новый курс?.. Да, эти люди, с которыми мы не могли договориться, сумели договориться с Коминтерном и оказались лучшими революционерами, чем мы».

Он поймал себя на том, что начинает восхищаться Кондаревым. Он не хотел поддаваться этому чувству и признаваться даже самому себе в том, что ошибался. Между ним и Кондаревым лежала пропасть. Эти люди не были воспитаны в клубах — они пришли с фронта, с войны, испытав голод и холод, пришли из самой гущи жизни и несли в себе заряд ее неумолимой силы. Но он не мог их принять, поверить в правоту их мысли, ни тем более задержать ход событий. А ему хотелось верить, хотелось слиться с этим опьяненным битвой народом, говорить с ним, зажигать его, разжигая и свою собственную веру. Он начал бояться телефона — ему хотелось, чтоб этот радостный гам, эти песни продолжались в городе до бесконечности, без выстрелов, пулеметных очередей, крови, чтоб пожить иллюзией, будто так происходит повсюду, по всей стране. То, о чем он мечтал с юных лет, самое прекрасное, самое смелое, что наполняло радостью всю его жизнь, рвалось из глубины сердца и мучило его, потому что он не мог отдаться ему целиком. Он говорил себе: «Будь что будет, но я не изменю, не уйду от судьбы», хотя и не мог осознать, кто заставляет его ставить на карту свое будущее и безопасность своей семьи.