Эмилиян Станев - Иван Кондарев

Райна слышала голоса своих близких, доносившиеся из гостиной. Мать спрашивала, почему ее нет за столом. Вероятно, Манол уже пришел и Костадин тоже.

Она вскочила с постели и стала подслушивать за дверью. Все сели за стол обедать.

— Позови ее к столу — нечего нарушать порядок, — громко сказал Манол.

Райна вспомнила, что в доме еще царит праздничное настроение, представила себе их лица, накрытый стол (наверно, есть вино, лимоны, сардины), и сердце ее радостно сжалось от новой надежды: раз Костадин ничего не сказал до сих пор, он им уже не скажет. Утаит из гордости…

Мать подошла к двери и нажала на ручку.

— Это почему же ты закрылась на ключ?

— Я переодеваюсь, мама. Очень болит голова. Дайте полежать немного.

Мать пробормотала что-то и вернулась к столу. Звенели тарелки, дети стучали по столу, барабанили ногами по стульям. Райна пыталась понять, о чем идет разговор. Говорили о ней — объясняли ее головную боль свадьбой. Христина настаивала, чтобы вызвать врача.

— Ничего с ней не станется. Вот я поем и сразу ее вылечу, — сказал Костадин, и она одна-единственная почувствовала в его голосе угрозу.

Значит, он намерен расправиться с нею с глазу на глаз. Только этого она и желала.

Христина отвечала смехом на шутки Манола. Райна представила себе, как она ест. Ее глаза сияют от счастья, исполнены самоуверенности… Даже не верится, что она только второй день в их доме. Христина поглядывает на Косту, улыбается Манолу. А старуха сердито поджимает губы и слушает с неодобрением… Ненавидит сноху за то, что та счастлива, ненавидит из-за Кондарева, из-за того, что сама не знала счастья…

Райна перестала подслушивать и снова легла. Она была голодна, и звон посуды усиливал в ней это чувство.

Обед закончился, дом затих, но брат все не шел к ней. Обеспокоенная, она приоткрыла дверь, чтоб позвать маленького Дачо и послать его за дядей, но в отворенную дверь комнаты Манола увидела Христину и Цонку, раскраивавших полотно на простыни, и не решилась пройти мимо них. Голос Костадина заставил ее вернуться. Он поднимался по лестнице, и по шагам Райна поняла, что идет не один. У нее остановилось дыхание; она было хотела запереться на ключ, но тут дверь отворилась без стука и появился Манол. За ним виднелась голова Костадина.

Манол вошел в жилете, раскрасневшийся от обильной еды и выпитого вина. Мрачный соколиный блеск его глаз вызвал у нее тяжелое предчувствие. Райна попыталась встать с постели, но у нее закружилась голова.

Костадин в это время закрыл дверь и повернул ключ.

Не отрывая взгляда от Райны, Манол протянул руку:

— Дай свою сберегательную книжку!

— Ее здесь нет со мной, — сказала Райна слабым, каким-то чужим голосом, озадаченная тем, что он начал с ее вклада.

— Дай книжку!

Она вытаращила испуганно глаза, поглядела на Костадина, но и его лицо было неумолимо и злобно. Тогда она открыла огромный старый гардероб, в котором вместе с ее вещами находились вещи Цонки и матери, вытащила оттуда черную ученическую сумку (в ней она держала документы и письма), достала книжку и сердито швырнула ее на пол.

Пощечина оглушила и свалила Райну на постель. Ее словно уносило куда-то.

— Хоть ты и большая… Кричать не смей, а то еще язык вырву! — Манол нагнулся и поднял книжку.

Костадин вытащил из сумки документы и письма, его нетерпеливые, жадные руки перебирали бумаги, рылись в открытках, полученных по случаю праздников, и в фотографиях Райны. Всхлипывая, она глядела, как ее старший брат, став возле окна, внимательно перелистывал страницы сберегательной книжки. Костадин стонал и сопел от волнения. Он вытряхнул оставшиеся в сумке бумаги и присел на корточках перед ними, как турок. Он искал доказательства ее любовной связи с Кондаревым. Она знала, что он ничего не найдет, и в душе прощала ему, потому что сама ранила его гордость и достоинство. Если бы ее ударил он, она легко снесла бы оскорбление, но пощечина Манола наполнила ее ненавистью и леденящим страхом. Для нее Манол был самым чужим человеком в доме, его присутствие никогда не трогало ее сердце. Она его презирала, но никогда не допускала мысли, что он может однажды вмешаться в ее личную жизнь.

— Взяла деньги в прошлом месяце, — сказал он. — Дура стоеросовая, зачем ты ему отдала их? За красивые глаза или по любви? А может, ты в коммунистки записалась?

Углы его губ презрительно подергивались под короткими усиками. Райна плакала, зарывшись лицом в подушку. Манол вытащил из кармана жилетки клочки порванного векселя, которые Костадин подобрал на поляне, положил их в книжку и ударил ею сестру по голове.