Эмилиян Станев - Иван Кондарев

В таком состоянии ее и увидел Костадин. Сожаление о погубленных деньгах (она уже не верила, что Кондарев вернет их ей), страх, что близкие проникнут в скрытый ото всех уголок ее сердца, раскаяние, стыд и прочие последствия — все это переплелось в нечто кошмарное. Райна знала, что брат и Кондарев могут подраться, и с ужасом оглянулась. Она видела, как Костадин безуспешно пытался унять коня и как Кондарев исчез в лесу. Она почти не сознавала, где находится, и, только оказавшись у первых домов, пошла спокойнее. Но тут возник вопрос: что будет дома? Райну покинули силы. В голове ее мелькнула мысль зайти к кому-нибудь, чтобы обдумать хорошенько, как ей себя вести дальше, но затем она сообразила, что, если придет поздно, Костадин успеет рассказать все, начнут ее искать и дело осложнится еще больше. Она свернула в переулочек, чтобы не встречаться с людьми, и тут ее осенила надежда, что Костадин не станет никому говорить дома об этом случае, если она сама расскажет ему всю правду и попросит молчать… Она такая несчастная, обманутая… Дала деньги, чтобы помочь ему, по наивности… Коста поймет ее и пощадит. Разве в свое время она не помогла ему сблизиться с Христиной, разве не в нем она чувствует самого близкого себе человека дома? Он самый добрый, самый сердечный. Он ненавидит Кондарева, потому что ревнует к прошлому Христины, однако она будет отрицать какие бы то ни было к нему чувства и скажет только о деньгах… Другого выхода у нее нет.

Она торопливо зашагала к дому, желая опередить брата. Вошла во двор и увидела привязанного под навесом коня. Янаки суетился возле него и что-то там делал. Тогда, надеясь встретиться с Костадином наверху, она собралась с силами и поднялась по лестнице.

В гостиной возле накрытого к обеду стола, застланного новой льняной скатертью, хлопотала Христина. Она надела кремовый передник, бретельки которого резко выделя-' лись на темном платье. Кружевной воротник, подобно! маленькому жабо, охватывал ее красивую шею. Тяжелые пышные волосы были закручены в большой узел, напо-' минавший шлем из синеватой стали. За ухом алел бутон японской розы, может быть последней, сорванной в саду; с этим бутоном Христина была похожа на цыганку. Ее спокойное лицо, ее ловкие руки, расставлявшие приборы и блюда, каждое движение ее статной фигуры излучали довольство и радостную уверенность замужней женщины и хозяйки дома. Она улыбнулась Райне, в глазах вспыхнули золотые искорки, и Райне показалось, что она слышит ее воркующий смех.

— Почему ты так испуганно глядишь на меня, Райна? Думаешь, что опоздала к обеду? Нет. Манол еще в лавке, а Коста куда-то ездил верхом и поранил коня, теперь они с Янаки лечат его, — сказала она, протирая полотенцем тарелку, которую держала в руках.

— А где же он? — спросила Райна, готовая вот-вот разрыдаться от ощущения счастья своей невестки.

— Возле коня. Мама и Цонка внизу, в кухне… Что с тобой, милая, ты так побледнела!

Не ответив ей, Райна вернулась во двор.

Из летней кухни слышался голос матери: «Слушай, что я тебе говорю!» Возле очага стоял Костадин и помешивал на противне лук. Старая Джупунка и Цонка наблюдали за ним.

— Ударил коня зверски, — сказала старуха Райне. — И как ему не грех!

Костадин обернулся, взглянул через плечо на сестру и молча продолжал свое дело.

Через двор с плачем пробежал сынишка Манола. Новая рубашка и руки его были перепачканы грязью. Цонка потащила его к чешме мыть.

— Коста, — обратилась к брату Райна, когда и мать ушла к ребенку, — Коста…

— Убирайся, сучка!

— Коста, я тебе все объясню. Это не то, что ты думаешь…

Костадин выпрямился с тазом в руке. Его покрасневшее лицо с набухшей веной на лбу выражало такое презрение и гнев, что Райна испуганно попятилась от порога. Он прошел мимо и направился к навесу.

Она постояла немного у двери и поднялась к себе в комнату. Знакомая обстановка на секунду отвлекла ее от ощущения страха и муки. Она почувствовала себя раздавленной, и душа ее, казалось, уснула.

«Будь что будет!» — решила она и, заперев дверь на ключ, бросилась на кровать.

Все против нее. Пускай. Отчаяние усиливало ее негодование. Она имеет право располагать своими деньгами, она совершеннолетняя. Она скажет им прямо в глаза: отдала их! И что бы у нее с ним ни было — это не их дело. Пускай ее выгонят из дому. Будет учительствовать, одинокая, непонятая… Представление о своей будущей мученической жизни возвышало ее в собственных глазах, наполняло презрением к остальным, но в то же время Райна жалела и оплакивала себя. Слезы текли по батистовой подушке; словно сквозь туман она видела ковер с бедуинами, медные шарики на кровати, кружевные занавески. Пускай ее мучат. Она страдает только из-за благородства своей души, и никто не желает ее понять… Зря растратила силы в напрасных мечтах, отдала самое прекрасное, что было в душе, человеку, который не заслуживает этого… Воображение ее восстанавливало отдельные моменты злополучного свидания. Будет ли она еще искать встреч с ним? Никогда! Он больше не нуждается в ней… «Заплатили за нечто, чего я не могу вам дать…» Холодный, бессердечный человек!