Эмилиян Станев - Иван Кондарев

Кто-то в коридоре вертел ручку телефонного аппарата — добивался связи с Тырновом. Полицейский, допрашивавший служанку и соседей, время от времени выходил и разгонял любопытных. Фельдшер кипятил шприцы. Наконец из Тырнова ответили, что известный хирург Халачев выехал в К. Это сообщение не обрадовало Янакиева. Он не переставал щупать пульс и тревожился, что потеряет сознание прежде, чем успеет составить завещание.

Делать операцию на кушетке было неудобно, поэтому в кабинет внесли большой стол и положили на него Янакиева. Под сильным светом четырех ламп лицо его стало похоже на гипсовую маску, и только мохнатые брови, которые шевелились над закрытыми глазами, показывали, что это лицо живого, страдающего человека.

Молодой Христакиев лежал у себя в комнате и перебирал в памяти впечатления от ужина и особенно недомолвки, которыми он обменивался с Антоанетой, когда кто-то громко постучал в калитку. Во дворе тревожно залаяла собака, из соседней комнаты откликнулась мать Христакиева, уже два года как парализованная. Христакиев подождал немного, надеясь, что проснется служанка, но та так и не встала, и ему пришлось самому подойти к окну посмотреть, кто это так настойчиво стучится.

— Убили доктора Янакиева… Идите скорее, вас ждут! — задыхаясь, крикнул кто-то с улицы и, не договорив, затопал в темноте.

— Ты кто такой?

— Тома Деветаков, Тома!.. Янакиев зовет вашего отца. Но вы тоже должны прийти, господин следователь. Он в живот ранен, тяжело… Бегу будить остальных.

Новость поразила Христакиева, но не вызвала у него ни сожаления, ни скорби. Он оделся и, не дожидаясь отца, направился к дому Янакиева.

В глубине души следователь презирал доктора, как и многие другие люди, считавшиеся его друзьями. Для него Янакиев, несмотря на свою врачебную деятельность и способности, был ничтожеством, потому что жил со служанкой. Молодой человек не мог ему это простить. Если бы Янакиев развратничал с падшими женщинами, он бы его уважал, будь только эти женщины достаточно красивы, но Янакиев мог спать с Цаной и потому в его глазах не стоил и гроша. Христакиев знал и о лишенном всякого смысла сребролюбии доктора. Для кого он копил деньги? И еще вопрос: почему Янакиев предпочитал этот провинциальный город, имея все возможности переселиться в столицу и жить вполне прилично? Именно здесь, по мнению Христакиева, и крылась существенная сторона характера старого холостяка — мелочность духовно ничтожного человека, который боится плавать в открытом море и, как скряга, удовлетворяется мелкими, но верными успехами. Следователь был уверен, что Янакиев остался в К. не потому, что любил этот город, как тот часто заявлял, а потому, что здесь он мог рассчитывать на особо благоприятные условия: на имя своего отца, когда-то известного чорбаджии, мрачного и замкнутого человека, о котором Христакиев с детства сохранил нелестные воспоминания; на имущество, оставшееся от старика… Боялся доверить его чужим людям, которые могли его разворовать? А что было воровать? Потертые черги, продавленные матрацы, почерневший от времени просторный дом с сараями, навесами, с жалкими, потонувшими в паутине пристройками… Во всякой любви кроется какая-нибудь слабость, и любовь доктора к родному городу, не была ли она просто влечением к тихому берегу, где можно беспрепятственно предаваться свинству? Другой чертой доктора, которая раздражала молодого Христакиева, было презрительное отношение к политической жизни страны. В его восхищении всем французским следователь видел какую-то отчужденность и снобизм. Все эти черты Александр Христакиев заметил давно и давно уже презирал доктора, никому не говоря об этом. Свое мнение о людях он хранил про себя и ни с кем не любил делиться им, разве только в самом невинном виде. Составлять же мнение о других было слабостью Христакиева и любимым его занятием.

Все окна в доме Янакиева светились. У дверей стоял полицейский, не пуская внутрь толпящихся у порога жителей квартала.

Полицейский откозырял, и Христакиев вошел в кабинет.

Янакиев лежал на столе, как мертвец. Пышные подушки приподымали его голову. Редкие волосы взмокли от пота. Белая, как воск, рука судорожно сжимала часы. Заметив следователя, Янакиев простонал:

— Господа, почему задерживается нотариус?.. Ой, мама, мамочка!

Лицо его искажалось, голова каталась по подушке и склонялась к плечу, словно он силился преодолеть нарастающую боль. Оба врача молча стояли у письменного стола, фельдшер с бессильно опущенными руками тупо смотрел на раненого.