Джеймс Миченер - Источник

– Ты не можешь уехать, – сказал герцог, и на этом разговор был закончен.

По возвращении домой женщины поняли, где он был, и осыпали упреками за малодушие. Другие евреи тоже высмеивали его. Все указывали, что его страхи могли быть понятны в Испании или Португалии, где святая инквизиция решительно разоблачала евреев, притворявшихся христианами, – но в Поди для таких страхов не было ровно никаких оснований.

– Это же Италия! – настаивали они, находя спасение в вечном стремлении евреев все объяснять доводами рассудка. – Здесь такого не может быть! Здесь слишком культурные люди.

Впервые в жизни ребе Заки не смогли поколебать ни его семья, ни друзья. Он четко видел, что неминуемо должно случиться в Италии – то ли с приходом нового папы, то ли после каких-то изменений на процветающем полуострове.

– Я боюсь, – упрямо повторял он. – Вчера я видел лица этих людей. Собор был полон ненависти.

– Да он каждый год произносит ту же речь, – напомнил ему даже самый осторожный из купцов. – Мы бы чувствовали точно, что и вы, доведись нам бежать полуголыми по улицам и над нами смеялись бы женщины.

– Но ведь вам этого не пришлось, не так ли? – разбушевалась Рашель. – Потому что вы не толстые, как свиньи!

Заки был поражен, что жена снова пустила в ход это слово, да еще перед его общиной.

– Так нельзя называть ребе, – умоляюще прошептал он.

– Но ведь ты жрешь, как свинья! – заорала она, и Заки уставился в пол. Отличительной чертой маленького ребе было то, что, даже испытывая такое унижение, он и помыслить не мог оставить Поди без своей ворчливой жены, хотя ему нетрудно было это сделать; два человека из города, оставив тут свои семьи, уже добрались до Амстердама, но он не мог понять их поведения. Он знал, что на Италию надвигаются страх и ужас, и перед лицом этих бед не мог бросить ни свою упрямую жену, ни своих некрасивых дочек – как бы они ни упирались.

– Я забираю свою семью в Салоники, – тихо сказал он, – и, если у вас, люди, хватит ума, вы сделаете то же самое.

Его жена была так возмущена, что отказалась и дальше обсуждать эту тему, и встреча закончилась, оставив по себе чувства раздражения и страха. Но утром Заки вернулся продолжить спор с герцогом и, принеся извинения, если какие-либо его слова герцог сочтет оскорбительными для папы, церкви или для себя, герцога, снова попросил разрешения на отъезд.

– Приведи мне хоть одну причину! – загремел герцог.

Ночью Заки обдумал не менее полудюжины убедительных причин, но, растерявшись, забыл их всех и сказал:

– Потому что у меня три дочери, ваша светлость, и, как хороший отец, я хочу, чтобы они вышли замуж за еврейских молодых людей, а их я могу найти в Салониках.

Обдумывая этот неожиданный довод, герцог разразился смехом:

– Ты должен найти им трех мужей, Заки?

– Да, – согласился ребе и, чувствуя, что вызвал у герцога какой-то интерес, добавил: – А это непросто, ваша светлость. В наши дни нелегко найти даже одного хорошего мужа.

– И ты думаешь, что в Салониках…

– Да.

Герцог позвал своего младшего брата, которому он добился поста архиепископа Поди. Когда добродушный прелат услышал просьбу Заки, он сделал все, что было в его силах, дабы успокоить страхи этого еврея.

– Здесь правит герцог, – рассудительно напомнил он, – и ты должен знать, что он не потерпит никаких действий, направленных против евреев.

– В вас нуждается моя торговля, – сказал герцог.

– Но я слышал, как монах сказал, что нам предстоит сгореть на кострах, – сказал Заки. – И я ему верю.

– Этому? – И архиепископ благодушно посмеялся, как человек, вспоминающий приятный день на природе. – Ты конечно же знаешь, что мы с братом, как и ты, считаем этого глупого монаха просто отвратительным созданием. Считай все происшедшее всего лишь частью пасхального праздника и больше не обращай на него внимания.

– Я не могу выкинуть это из головы. Я боюсь.

Высокий архиепископ подвел Заки к окну и показал на центр площади, где, высеченная из гранита, высилась статуя герцога Поди на белом жеребце. Скульптор изобразил кондотьера с мечом в руке в момент взятия Поди, и его мужественная осанка говорила об отваге и достоинстве, воцарившихся в городе, которым он правил.

– Неужели ты предполагаешь, что такой воин, как герцог, позволит какому-то жалкому монаху или даже папе решать, как ему себя вести? – Церковник засмеялся абсурдности этой мысли, но, когда Заки повторил, что все же хочет уехать, архиепископ лишь пожал плечами. – Мы в Поди не можем держать человека против его воли, – с сожалением сказал он. – Но правила отъезда определяют монахи. – И он послал именно за тем, кто читал проповедь.