Джеймс Миченер - Источник

Он остановился. Он был несправедлив в своих суждениях, потому что была и Талеб, жена первого графа, и, хотя из всех новообращенных христиан она единственная была полна глубочайшего цинизма, именно она спасла для Фолькмаров их владения. Об этой необыкновенной женщине ее сын рассказал среброголовому Венцелю из Трира:

«В те долгие годы, когда я томился в подземелье, куда не проникал солнечный свет, два человека олицетворяли для меня весь мир – тюремщик, который приносил мне пищу, молча бросая ее на каменный стол, и моя мать, которая неизвестным для меня способом проскальзывала сквозь ворота узилища. Однажды я увидел, как тюремщик целовал ее. Может, этой монетой она и расплачивалась, но приходила часто, едва только ускользнув от надзора Гюнтера. Как просто это звучит и как много для меня значило. Она разговаривала со мной. Не в пример моему отцу и Гюнтеру, она умела читать и рассказывала обо всем, что знала, и это было для меня куда большим, чем та пища, что она украдкой таскала мне. И я помню, что каждый раз, приходя, она говорила три вещи: «Я не беременна», «Скоро чудовище должно проснуться к настоящим делам». И – «Фолькмар, ты будешь эмиром этих владений». И если бы не она, то, когда меня выпустили из подземелья, я был бы законченным идиотом».

Позже второй граф засвидетельствовал, что во время его долгого правления именно мать советовала ему, как вести дела с арабами и как увеличить свои владения, присоединяя к ним брошенные земли тех, кто не умел их обрабатывать. Но, умирая, она возмутила все королевство. Когда священник спросил ее, разве она не счастлива, что перестала быть мусульманкой и стала христианкой, она ответила: «Я никогда не была ни той ни другой. Оба пути полны глупости». И, несмотря на увещевания священника и просьбы сына, она так и умерла в этом своем убеждении – так что не было дано разрешения поставить в часовне Ма-Кера ее статую, положить памятную плиту.

«Нам вечно не хватало людей, – грустно размышлял Фолькмар в Цефрекуине, рассматривая карту. – Мы владели прибрежными городами от Антиохии до Ашкелона, но главные источники подлинной власти, как Алеппо и Дамаск, мы оставили в руках турок. А теперь там мамелюки. И, живя в этих условиях, мы по-прежнему отказываемся делать две вещи, необходимые для нашего выживания. У нас никогда не было столько кораблей, чтобы владычествовать на море, и мы зависели от людей из Венеции и Генуи, которые высасывали из нас всю кровь и предавали, когда им это было выгодно. Кроме того, мы не добились союза с арабами, пусть и присоединили их земли к своим. В конечном итоге Сирия договорилась с Египтом, а мы остались существовать в небольшом анклаве на краю моря. – Фолькмар, вспоминая былые славные свершения, пришел к выводу: – Среди нас появлялись такие прозорливцы, как Фолькмар Киприот, но, едва только они как-то договаривались, из Европы прибывали новые дураки, которые принимались резать арабов и уничтожать все начинания мудрых людей».

Он щелкнул пальцами, и к нему заторопился мусульманин-привратник. Фолькмар извинился: «Я задумался…», на что мусульманин лишь пожал плечами. Вот в этом и есть противоречие! Фолькмар вернулся к своим мыслям, когда мусульманин ушел. «Раньше я этого никогда не понимал. Мы нуждались в поселенцах из Европы… мы не могли существовать без них. Но все, чего мы добились, были воины, нацеленные на убийство тех преданных друзей, от которых и зависело наше существование. Ну что ж…» Он грустно вздохнул и созвал своих людей – им предстояло добираться до моря Галилейского. И когда они оседлали коней, Фолькмар заметил:

– Нас тринадцать человек – ровно столько трапезничали с Господом на Последней Вечере.

В этот момент он не догадывался, что стал жертвой ошибки. Оставляя Цефрекуин, и он, и его люди преклонили колени в знак почтения к этому святому месту, не зная, что подлинная Кана, где Христос и сотворил чудо, лежит в семи милях севернее, но сейчас это место знают лишь койоты. В 326 году, когда святая Елена, мать императора Константина, прибыла сюда, дабы увидеть тот край, где протекала жизнь Христа, даже имя Каны тут было прочно забыто, но в ответ на ее расспросы услужливые крестьяне Назарета показали ей деревушку, обнесенную глинобитной стеной, сказав, что вот это и есть Кана, – с тех пор поселение и стало Каной. И лежанка Господа, и кувшины для воды – все это было изобретением мусульман, которые таким образом собирали с пилигримов монеты. Во многих подобных случаях в Святой земле крестоносцы предпочитали верить обманам и отказывались воспринимать реальность, которая противоречила им, но они оставались неколебимы в своей преданности религиозным принципам, и, когда эти люди молились в ложной Кане, они возносили моления подлинному Спасителю.