Джеймс Миченер - Источник

Схватившись за горло, он в ужасе уставился на меня:

– Шеломит возненавидит меня? Неужели она не понимает, что все мои поступки имели одну цель – помочь ее евреям? Мирмекс, скажи мне честно – когда я умру, евреи будут скорбеть по мне, не так ли?

Почему я ему это сказал? Что мешало мне согласиться с этим сумасшедшим стариком, что я не раз делал в предыдущие годы? Какое для меня имело значение, будут ли евреи скорбеть по нему или нет? Но я сказал ему:

– Ирод, если ты продолжишь убийства, то никто не пожалеет о тебе.

Он отшатнулся, словно я ударил его. Ирод словно подавился моими словами. От его разлагающегося тела шел такой запах гниения, что я с отвращением посмотрел на него. Это привело его в ярость, и он начал орать:

– Ты ошибаешься, Мирмекс, клянусь всеми богами, ты ошибаешься! Евреи будут оплакивать меня так, как никогда не скорбели раньше. – Он позвал своих наемников – африканцев, киликийцев, египтян, германцев, персов, – которые хладнокровно перебили всех вождей иудаизма, и визгливым голосом стал отдавать им короткие резкие приказы: – Отправляйтесь во все города Иудеи. Арестуйте там всех видных горожан. Бросьте их по тюрьмам и охраняйте их. Кормите их досыта. Дайте им все удобства. А в день моей смерти перебейте их! – Солдаты изумленно застыли на месте, а Ирод продолжил: – А теперь отправляйтесь по городам. Вплоть до самых маленьких. Даже в Макор. И начните с ареста этого человека! – Дрожащим пальцем он показал на меня. – Он и его жена умрут. Убейте их так, как я вам приказал.

Ирод снова принялся шататься по комнате, размахивая и рубя воздух правой рукой. Выхватив меч у одного из своих германцев, он стал голосовать воздух у меня перед глазами.

– Рубите его до смерти! Перебейте всех видных людей в царстве! – потеряв силы, он рухнул на вонючие простыни и ухмыльнулся мне. Его лицо с выбитыми зубами было похоже на уродливую маску. – Ты умрешь, Мирмекс. Почему ты должен быть высоким и стройным, когда я превратился в чудовище? Почему у тебя свои зубы и волосы, когда у твоего царя нет ничего, кроме гниющего тела? Почему у тебя есть Шеломит, а у меня отняли единственную женщину, которую я любил? Ты умрешь. Все вы умрете.

И когда солдаты двинулись арестовывать меня, он разразился рыданиями на своем ложе, а я вспомнил древнюю поэму царя Давида, которую Шеломит часто пела мне:

Ирод был законным наследником царя Давида, так что были основания их сравнивать, но, стоя перед ним в роли пленника, я думал, как давний царь Иудейский оплакивал свершенные им великие грехи и искал утешения во всепрощении еврейского Бога, которому он неумело пытался служить; Ирод же плакал только по себе, по своему личному убожеству. Он взывал о милости Божьей, но не мог найти успокоения.

Со своего ложа он выкрикнул последние слова, которые мне довелось услышать от старого друга:

– Когда я умру, евреи не будут скорбеть по мне. Пусть они скорбят по своим богам.

И меня увели.

Под охраной меня доставили в Макор. Как заключенный я миновал Себасту, город, которому, перестроив, я придал величие и назвал его в честь жены Августа. С кандалами на руках я оставил за собой Назарет, Кану и Иотапату. Стража следовала за мной, когда, пройдя через болотные топи и тени своей оливковой рощи, я поднялся к воротам, воссозданным мною по римскому образцу. Я отчаянно пытался крикнуть Шеломит и предупредить, чтобы она бежала, но солдаты успели ворваться в город и арестовать ее. Когда мы встретились на форуме, который я построил, оба мы уже были в кандалах, но она была так же прекрасна, как в тот день, когда Ирод подвел ее ко мне. Она не плакала, не упрекала меня за ошибки, которые привели нас к такому исходу. Когда командир караула зачитал приказ, что Тимона Мирмекса и его жену Шеломит надлежит арестовать и заключить в общественную тюрьму, где горожане могут увидеть их, и что при известии о смерти Ирода они будут казнены, Шеломит улыбнулась.

– Передайте царю Ироду, – сказала она солдатам, – мне очень жаль, что он убил Мариамну. – Эти несколько слов заключали в себе бесконечное презрение, которое она испытывала к нему.

Все это случилось три дня назад. Жители нашего маленького города вели себя так, как и предсказывал Ирод. Неевреи подходили к ступеням храма и горестно оплакивали мою судьбу, а я говорил им, что, как римлянин, я готов к смерти. Евреи же приходили навестить Шеломит, ибо ее отец был достойным человеком, оставившим по себе глубокую память в Галилее, и она столь же убежденно говорила им, что прожила долгую и хорошую жизнь и что бесчестье казни не может унизить ее. Мои соотечественники выдвигали аргументы, а ее – возносили молитвы, и получалось, что нам с Шеломит приходилось утешать и успокаивать живущих, а не слушать их слезные сетования по нашему поводу. Но мне не хотелось бы создавать впечатление, что мы вели себя как истые стоики. Вчера я подошел к жене, когда она протирала уставшее лицо душистым маслом, которое хранилось в маленьком флаконе. Перед ней лежал поднос с этими бутылочками, который Ирод подарил ей много лет назад, когда мы все вместе проводили время в Кесарии, и она так бережно брала их одну за другой, наводя с их помощью красоту, словно мы собирались на царский обед, что я невольно всхлипнул, а она оставила поднос и взяла меня за руку.