Джеймс Миченер - Источник

– Я верю, что ты-то закона не нарушал.

Бородатый красильщик молча уставился на Тарфона, ибо в это время молился, чтобы Палтиел как-то спрятал своего сына, но Тарфон приписал нежелание еврея говорить его раздражению из-за того, что Менелай перебрался жить во дворец.

– Поверь мне, Иехубабел, когда твой сын станет чемпионом империи, ты еще поблагодаришь меня за то, что я занимался с ним.

Но Иехубабел продолжал возносить молитву, и Палтиелу удалось спрятать сынишку Исаака среди овец, так что в этот день евреи были спасены.

Когда солдаты явились в гимнасиум с докладом, что обрезания не имели места, Иехубабел снова обрел спокойствие. Тарфон тяжело опустился в кресло, и еврей понял, как важно было для правителя не найти виновных.

– Мы не хотим, чтобы в городе продолжались казни, – сказал Тарфон. Поднявшись, он хлопнул Иехубабела по плечу. – Спасибо, старина, ты уберег всех нас.

Когда коренастый еврей в длинном одеянии оставил гимнасиум – самая неспортивная фигура, которая здесь бывала, – Тарфон сбросил одежду и пошел в борцовский зал, где попросил Менелая составить ему пару. Пока они кружили, примеряясь к захватам, Тарфон осознавал, что сейчас ему придется иметь дело с еще одной неприятной ситуацией, но сначала, попытавшись провести серию жестких приемов, он завел юношу словами:

– В Птолемаиде я встретил группу борцов из Тира. Они говорят, что станут чемпионами.

Менелай заинтересованно спросил:

– Вы боролись с ними?

– Да.

Менелай тяжело дышал.

– И победили их?

– Легко.

Тарфон внимательно наблюдал за Менелаем, и его вид успокоил гимнасиарха. Губы юноши слегка дрогнули, и правитель понял, о чем тот думает: «Если Тарфон смог с ними справиться, а я могу одолеть Тарфона, то, значит, стану чемпионом».

Но Менелай был осторожен. Помявшись, чтобы не обидеть патрона, он спросил:

– Они в самом деле так сильны?

– Так они сами утверждают. Говорят, что в Антиохии одолели всех.

Тарфона удовлетворило то, что произошло за этими словами. Менелай улыбнулся. То была легкая улыбка молодого атлета, который чувствует, что его ждет победа. В ней не было ни высокомерия, ни тщеславия, а скорее ожидание схватки, которая конечно же увенчается его успехом. Человек, который никогда не выходил в борцовский круг, не поймет смысла такой улыбки, но любой, кто, как гимнасиарх, большую часть жизни участвовал в атлетических соревнованиях, встретит ее с уважением, потому что в ней крылось то достоинство, на котором и зиждется победа. В этот момент Менелай был греком до мозга костей, и он тихо сказал:

– Я готов бороться в Антиохии.

– Куда я и хочу тебя взять, – ответил Тарфон. – Но в Птолемаиде я слышал плохие новости вместе с хорошими.

С лица Менелая сползла улыбка.

– Какие именно? – спросил он, и снова Тарфона поразила его суровая решимость не отступать. Он настоящий грек, подумал Тарфон.

Он неторопливо стал объяснять суть неприятных фактов:

– Если еврей победит в Антиохии, он обретет огромную популярность. Я знаю, император был бы только рад, если бы главный приз достался одному из вас. Это могло бы… я хочу сказать, это доказало бы, что империя считает равными всех своих подданных… что все мы можем быть хорошими греками, если захотим. Все же не могу не признать, что есть небольшие сложности в отношениях между Антиохом и евреями… взять хотя бы твоего отца…

– Что вы хотите сказать?

Тарфон смахнул пот со лба и продолжил:

– Я говорю, все мы хотим, чтобы ты оказался в Антиохии… и победил.

– Я тоже, – коротко ответил Менелай, готовясь услышать плохие новости.

– Но Антиох издал указ: никто из борцов не может нагим предстать перед ним, если он обрезан. Это оскорбительно для духа игр.

В душном помещении наступило молчание, и оба атлета не могли не посмотреть на неопровержимое доказательство договора Менелая с YHWH. В первые дни в гимнасиуме Менелай стеснялся этой своей особенности, да и другие ребята поддразнивали его, потому что он был единственным евреем, кто ходил сюда. Но когда Менелай стал одерживать победы, то к нему вернулось самоуважение, а остальные атлеты теперь относились к нему с безличным интересом, как к человеку с отрезанным кончиком мизинца на ноге. Для них Менелай олицетворял три понятия: грек, чемпион, обрезанный еврей – и первые два решительно перевешивали последнее. Но Антиохии, столице империи Селевкидов, не доводилось видеть еврейских атлетов, и там наличие обрезания могло стать скандальным оскорблением храма человеческого тела. Менелай понимал это куда яснее, чем Тарфон, и именно он предложил решение: