Джеймс Миченер - Источник

– Разве в Птолемаиде нет врача, который мог бы скрыть эту примету?

– Есть. Но это ужасно больно.

– Разве я не смогу вынести эту боль?

– В таком случае все будет сделано.

Менелай внимательно взвесил все возможности, которые дают слова правителя, но так и не смог решить, что же выбрать. Тарфон, понимая растерянность юноши – ибо кто может отрицать влияние унаследованной им религии? – не давил на него, заставляя принять решение. Вместо этого он нашел для Менелая скребок, и два атлета, сидя на скамьях, размяли мышцы, после чего пошли в баню, где рабы окатили их прохладной водой, после чего размассировали их душистыми маслами и окунули в очень горячую воду, из которой они вышли расслабленными и отдохнувшими. Это были самые лучшие минуты дня, когда тяжелые упражнения претворились в чистоту тела и отрешенность от несущественных забот. Их можно было бы назвать «греческим моментом», ибо они ярко воплощали идеал греков; и в той удивительной ясности мышления, которая пришла к Менелаю перед тем, как он, лежа на скамье, погрузился в сон, он отчетливо представил себе предмет разговора с гимнасиархом.

– Скажите мне честно, учитель. Есть ли у меня шанс победить в Антиохии?

– Я проверил всех, кто приехал из Тира. Никто из них не сможет справиться с тобой.

– А если я одержу победу в Антиохии, то потом будут Афины?

– За днем следует ночь, – рассудительно сказал Тарфон. Ему нравилась та деловитость, с которой этот молодой еврей оценивал встающие перед ним проблемы. Операция, которую проведет врач в Птолемаиде чтобы скрыть следы обрезания, будет очень болезненна, и не стоит относиться к ней слишком легко. Один несчастный еврей из Яффы даже покончил с собой, не в силах выносить страданий, которые оказались куда сильнее, чем он предполагал. Но если впереди – возможность получить большую награду, то стоит вытерпеть боль. Поэтому Тарфон счел возможным подбодрить своего юного друга, дав ему ту последнюю соломинку, к которой часто прибегают, чтобы принять решение: – Менелай, когда юноша вступает в схватку, то не только ради лавров, которыми его тут же увенчают. В твои годы я сражался, как воин, но в то же время и учился, и, когда империи понадобился правитель, выбор пал на меня. Но я давно уже выиграл эту должность. Придет день, когда я получу повышение, и место правителя станет свободным. А я-то знаю, что Антиох хочет поставить на один из важных постов именно еврея. Чтобы твой народ смирился с его правлением. И таким евреем можешь стать ты.

Менелай засыпал. Упражнения, горячая баня, густой запах масла – все вместе навалилось на него, но прежде, чем окончательно погрузиться в сонное забытье, он сказал:

– Не следующей неделе вы собираетесь пробежать дистанцию до Птолемаиды. И я хочу быть среди ваших соперников.

– Будешь, – сказал Тарфон.

И утром дня соревнования, которое проходило каждый год, звуки труб созвали зрителей к главным воротам Макора, где в военной форме стоял правитель Тарфон – меч на поясе, на голове шлем. Перед ним собрались семеро атлетов, которые в своих облачениях походили на молодых богов, а за ними стояли еще четверо или пятеро совсем юных участников соревнований, которые еще не доказали свое право на особые костюмы – но они надеялись, что на этих восьми милях до Птолемаиды сделают первые шаги к такому признанию. И уж за их спинами толпились горожане, среди которых были хананеи и евреи, финикийцы и египтяне, все с женами и детьми.

Рассевшись на ступеньках, бегуны расшнуровали и скинули обычную обувь, заменив ее сандалиями. Попрыгав на месте, они проверили, как обувь сидит на ноге. Теперь, в развевающихся под порывами утреннего ветерка плащах, они еще больше стали напоминать юных богов. Когда с сандалиями было покончено, снова раздались звуки труб, бегуны сняли шапочки и вручили друзьям, польщенным такой честью. Каждый бегун перетянул лоб узкой белой полоской материи. Опять раздались трубные звуки, и бегуны, скинув всю одежду, обнаженными предстали на солнце. Они представляли собой прекрасное зрелище – мускулистые и бронзовые, без уродливых жировых складок. В это утро они олицетворяли те совершенные тела, которые и прославляла греческая империя, но никто не мог превзойти фигуру гимнасиарха, когда он обнаженным предстал перед народом – могучий и мужественный человек, который пусть уже и вышел из возраста соревнований, но все еще был в состоянии нанести поражение большинству из тех молодых людей, среди которых стоял. И, как бы давая публике возможность восхититься их совершенством, атлеты неторопливо прохаживались перед нею, и все могли убедиться, что евреем среди участников соревнования был только Менелай.