Джеймс Миченер - Источник

Оказавшись дома с Керит, Удод показал одну из обожженных табличек:

– Три года назад мы процарапали на ней чертеж. И сейчас пробились через камень. – Отбросив табличку, он обнял Керит и весело вскрикнул: – Считай, что Иерусалим твой! – Осыпая жену поцелуями, он шептал: – Это для тебя я прорыл туннель. – Он уже был готов вести ее в супружескую спальню, когда вспомнил о лежащей на нем ответственности и постучал в стену, чтобы привлечь внимание Мешаба. – Давай прямо сейчас спустим людям новые инструменты. Ведь ради них я и ездил в Акко. – И прежде чем идти в постель, он проверил, чтобы его рабы получили новые инструменты, чтобы снести остатки каменной преграды.

В последние дни месяца Этанима, когда жаркое время третьего года их работы подходило к концу, когда пошли первые дожди и можно было обрабатывать землю, стало ясно, что обе команды встретятся через несколько дней, но взаимное положение обоих туннелей пока так и не было определено; почти точно можно было утверждать, что один идет несколько выше другого или уходит в сторону, но, похоже, не было никаких сомнений, что два прокопа соприкоснутся хотя бы частью, после чего совместить их будет нетрудно. Возбуждение росло с каждым днем, и даже правитель надел старые сандалии и прополз по малому туннелю. Он удостоверился, что стал свидетелем чуда, претворенного в жизнь. Каждая из команд пробила примерно сто сорок футов сквозь твердый камень. Их вели самые примитивные инструменты, и тем не менее встреча должна состояться, как и планировалось, – с каждой стороны осталось преодолеть всего по два фута.

В тот день, которому предстояло стать последним, Удод старался скрыть свое возбуждение. Он отказался занять место в первых рядах рабочих, когда будет сделан последний удар по преграде. Удод выбрал для этой цели самого обыкновенного раба, который отлично работал. Тот пополз по туннелю, а Удод остался в пещере у источника, глядя на пузыри, которые безмолвно вскипали на поверхности воды. Точно так же она пузырилась две тысячи лет, когда к ней спускались женщины с кувшинами. Его труды обеспечили дальнейшее существование Макора, и, поскольку он почти все время проводил под землей, ковыряясь в ней, Удод вознес молитву богу, который владел ею:

– Великий Баал, ты подарил мне друга Мешаба. Тайно от других глаз ты свел нас, и торжество это принадлежит тебе.

– Удод! – услышал он, как его зовут из туннеля. Крики радости эхом отдавались в пещере, прокатываясь над водой. – Удод! – Голоса стали перекрывать друг друга, и из туннеля показались люди с глазами полными слез.

– Ты должен войти туда! – кричали рабы, подталкивая своего мастера ко входу в туннель. Он на коленях преодолел первые, самые тяжелые метры проходки, которые и обеспечили успех всего его дела, мимо того выступа, с которым ради него справился Мешаб, и наконец в дальнем конце он увидел долгожданный свет лампы, пробивавшийся с той стороны. На другом конце туннеля люди ждали его, и он услышал слова одного из рабов:

– Когда он просунет руку, кричите!

Добравшись до небольшого отверстия пролома, он увидел Мешаба Моавитянина и сказал:

– Ты мой брат. И с этого момента ты свободен идти куда хочешь.

– Мы вместе закончим туннель, – пообещал моавитянин.

А в это блистательное мгновение, когда они встретились в подземной темноте, по насыпи, что вела в город, с трудом поднимался худой изможденный человек с черной бородой. И когда стража у ворот остановила его, он назвался Гершомом и сказал, что ищет убежища. С собой у него был небольшой киннор, или лира.

За то краткое время, что Веред Бар-Эль провела в Чикаго, читая лекции о «подсвечнике смерти», из пустыни стал дуть палящий, иссушающий ветер, при котором работать на раскопках было практически невозможно.

Этот период назывался хамсин, от арабского слова «пятьдесят», и каждый из этих дней действовал на нервы. Во время хамсина лишь марокканцы пытались продолжать раскопки, но и они предпочитали сидеть на дне траншей, руками копаясь в песке.

В эту невыносимую погоду Кюллинан часто устраивался на заднем крыльце главного здания, наблюдая за забавными маленькими удодами, которые носились взад и вперед, тыкая клювами в каждую ямку в земле. Он вспоминал звонкий голос Веред, которая как-то сказала:

– Во всем мире удод должен быть символом археологов. Мы так же увлеченно копаемся носами в земле. – Он тосковал о Веред гораздо больше, чем предполагал, и надеялся, что она скоро вернется; сидя за столом, он порой сдувал пыль с женственной фигурки Астарты и убеждал себя, что придет время, и он заберет обеих богинь с собой на жительство в Чикаго. Он был рад, что Веред представилась возможность познакомиться с городом, которому предстоит стать ее домом.