Валерий Генкин - Санки, козел, паровоз

А правда — дать?

Да, был еще в школе, в десятом классе, кружок танцев. Учитель танцев Леонид Семенович Школьников — потом появлялся на телеэкранах в том же качестве — необычайно элегантный мужчина, а уж одет! Виталик с Аллочкой снискали его похвалу за исполнение «западных» танцев: под этой кличкой шли фокстрот, вальс-бостон и танго. О, танго. Танец, где нет ведущего и ведомого, а только подавляемая страсть и нарастающая с каждым тактом мучительная тоска тела… (Это красивое описание постаревший Виталик спер у одного израильского писателя.) А еще были вальс фигурный, падеграс и пазефир, а еще падепатинер, а еще полька, а еще — молчит память. Весной, перед концом занятий, Леонид Семенович подозвал Виталика с Аллой и сказал, что может взять их в ассистенты для занятий в МИМО, а там и на телевиденье. Карьера, слава, деньги. Виталик даже маме не стал говорить, сразу отказался. Алла тоже — после размышления. Фигуры падеграса, впрочем, он помнит до сих пор — не молчит, подлая… И присказку вальса-бостона: медленно-медленно-быстро-быстро-медленно. Потому и раскусил, что «На ковре из желтых листьев» Розенбаума — вовсе не вальс-бостон.

Школа между тем катилась к концу, и мама определила Виталика на занятия с физико-математическим репетитором для натаскиванья к экзаменам в институт. Наум Шаевич, крохотный старик с покрытой белым пухом коричневой лысиной, покорил его с первого занятия, посоветовав (я вам советую, молодой человек) рассматривать плоский конденсатор как сферический с бесконечным радиусом. Дважды в неделю он отучивал Виталика от школьных приемов решения задач. «Учительницыны методы», — говорил он презрительно. Отучил. В паре с ним занимался красивый хлыщеватый парень, который по дороге к метро в непринужденных беседах расширял словарный запас Виталика, вводя в него популярные тогда заменители мата: солоп, шахна, бараться. Сыпал анекдотами. «Послушайте, Рабинович, как ви думаете, баг’анье — это умственный тг’уд или физический?» — «Я думаю, умственный». — «Почему?» — «Будь он физический, я бы нанял человека».

И — выпускной вечер. Они получают аттестаты. Светло-серый пиджак, галстук с отливом в поперечную полоску и — сбылась мечта — готвальдовские туфли на скользкой кожаной подошве за триста пятьдесят, спасибо бабе Жене. От Лены пахнет «Белой сиренью». Она шепчет: «Идешь на Красную площадь? Там, говорят, аккордеон закопан». Ну что за безвкусная лексика? Видно, от Славки переняла. С ним скоро и исчезла. Под этот аккордеон танцевали, а потом шли шеренгой, прикладывались к бутылке водки и благодушно задевали ребят из других школ, а те — их, и тоже благодушно. Как ему было плохо! Из-за Лены, из-за водки. И мама ойкнула, впустив его тело в семь утра, раздев и уложив в кровать.

Расскажи, о чем тоскует саксофон.

Давай спою тебе гимн американских журналистов:

Ноздря в ноздрю с «Маленьким цветком» шли «Бесаме мучо» и «Два сольди». Были в те славные времена и Johnny is a boy for те , и Willy noch einmal ruft der ganze Saal , но чаще других на школьных вечерах лился сладкий голос Романа Романова: «Эта песня за два сольди, за два гроша, с нею люди вспоминают о хорошем». А перед «Мучей» шла заставка:

И только потом звучал испанский текст, который Виталик членил по-своему, на манер «позадири кадунай» не слишком далекого детства: очень нравилось ему таинственное звукосочетание «лаульти мавес». Он мечтал, что у него будет две собаки, сучка и кобель, и он назовет их Лаульти и Мавес. Постарев, Виталий Иосифович решил все-таки разобраться в мучившей его «Муче» и раздобыл слова: