Валерий Генкин - Санки, козел, паровоз

Вот в таком возбуждении пришел я домой. Поужинал. Отварная картошечка с венскими сосисками, нежными и сочными. Под умеренно острым домашним соусом (помидорчики, перец, чеснок — все с теличенских грядок, ах, какие у Лены грядки!). Две рюмки ледяной водки. Чашка горячего напитка — кипятком заливается густой калиновый (калина оттуда же, из Теличена) сироп. Малая голландская сигара «кафе-крем». Компакт-диск любимого Петра Лещенко. То самое: «Тринце-бринце-ананас, красная калина, не житье теперь у нас, а сама малина». Надо же — и здесь калина. И в этом омерзительно благодушном настроении пишу, не пишу даже в строгом смысле, тюкаю по компьютерным клавишам. А тебя-то нет! Десять лет как нет тебя!

Пять дней в Новосибирске, немного заунывной конференции по микроэлектронике — для отчета, чуть больше шатаний по городу, тоскливому и холодному: ноябрь. Заснеженный Академгородок, встреча интеллигентной общественности с Ритой Яковлевной Райт-Ковалевой: расскажите о своей дружбе с Маяковским, не собираетесь ли перевести «Дивный новый мир» Олдоса Хаксли, как вам удалось передать чувства американского подростка в Catcher in the Rye , ай какие мы образованные. И вот обратный рейс, а через проход — те же шея и профиль. Правда, еще до того увидел тебя в проходе во весь рост и отметил совершенно омерзительные золотые клеенчатые сапоги и эластичные колготки в нелепых разводах. Ножки прямые, но коротковатые. Уже потом все спряталось — остались шея и профиль. И тот же дядька.

Какой-то американец передо мной отложил книгу, приготовившись задремать. May I have a look at your book? Листая детектив, крутил головой — ну же, должен этот дядька за четыре часа выйти по нужде. Заготовил записку. То-ce — и номер телефона. На третьем часу полета свершилось. Я над твоим плечом: прочтите на досуге. И — назад, лихорадочно-лениво листать книжонку.

Ты позвонила на следующий день. Без жеманной затяжки, сразу. Значит, хотела. Значит, не ломака.

М-да. Время от времени Виталиком овладевала охота бежать от унылой службы, воспоследовавшей за институтским дипломом, в чертоги искусства. Раз, в припадке меланхолии уставившись в телеэкран, он получил добрый, как ему показалось, совет. Плотная, багровая от натуги деваха в жакете, расшитом запятыми (золотыми — показал бы телевизор, будь он цветным), настырно взвывала: раскинь, уговаривала она Виталика, свои руки свободно, как птица, и, обхватив просторы, лети. Картинка изобиловала распяленным ртом, многочисленными руками и стаями журавлей. Да, да — раскинуть, обхватить и полететь. Он садился за свой безупречно прибранный письменный стол и начинал стучать по клавишам «Эрики». От исследования пружин парадигмы Виталик был далек. Его занимали вопросы попроще. Скажем, почему встречаемые на литературном пастбище усы их владелец как правило топорщил, а глаза — таращил? Ниспровергатель штампов — в теории, — Виталик до скрежета в мозгах старался придумать выход. Может, поменять их местами — пусть топорщат глаза и таращат усы? Впрочем, труд упорный, понятное дело, ему был тошен, и через несколько страниц он бросал это дело — до следующего творческого приступа…

В один из таких приступов они с Аликом придумали забавного робота, любителя латыни и знатного кулинара. Назвали его Кексом. И Кекс помог герою, следователю Юрию Лопавоку, распутать нехитрое дело о смерти космонавта на крохотной планете Несс. Рассказик напечатал рижский научно-популярный журнал, и авторы целую неделю ждали, что вот-вот их станут узнавать на улице и просить автографы. Не стали. Виталик, пережив разочарование, все же решил продолжить богатую тему.

Как-то дождливым вечером он сел за (да, да, безупречно прибранный) стол и снова забарабанил.

До рейсовой летяги (он гордится этим словом, половиной названия небольшого грызуна, Pteromys volans , полагая его удачной заменой банальной ракеты) оставалось часа четыре, и я решил забежать к Роману — когда еще выберешься, да и он, того гляди, года на два канет в какую-нибудь дыру со своим верным Кексом. Проведем вечерок в уютной беседе, Кекс расстарается, подаст что-нибудь délicat. По пути я заглянул в лавку сувениров — давно знал это заведение, где моржеподобный старик несуетно, с достоинством, исключающим и торопливость посетителя, коричневатыми пальцами раскладывал перед редкими клиентами безделушки прошлых веков — бамбуковые зонтики, музыкальные шкатулки, костяные открывалки конвертов и ножи для бумаги, резные мундштуки, пасхальные яйца, обряженных в тряпочки кукол и прочую веселую дребедень. Роман атавистически обожал фигурки животных, укокошенных неистово прогрессирующим человечеством в эпохи энергичного покорения природы на Земле и иных планетах, а потому, собираясь его навестить, я всегда старался прихватить с собой то липового (я о материале) медведя, то бронзового овцебыка, то костяного ейла. К моему удивлению, обычно пустой магазинчик на этот раз едва вмещал нетерпеливую толпу покупателей. От подслушанных реплик несло театром абсурда: