Валерий Генкин - Санки, козел, паровоз

Алик думал не слишком долго — выпил рюмку коньяку, зажевал лимоном и:

Виталик вздрогнул. Похоже, разгрома не получится. И все же откинулся в кресле, расстегнул верхнюю пуговицу камзола и двинул следующую:

В ответ, и голубым глазом не моргнув:

Виталик — уже тревожно, запас заготовок скудел:

И услышал почти мгновенно:

Он обреченно выпустил последний заряд:

Соперник забил финальный гвоздь:

Опустим занавес над этим позором.

К старости же Виталий Иосифович неожиданно для себя вновь испытал желание писать письма — не мейлы, легко рождаемые, еще легче исправляемые, мгновенно доставляемые и так же быстро стираемые, а тяжелые, основательные эпистолы, которые обдумываешь, грызя карандаш, правишь, зачеркивая, вставляя и переставляя слова, а потом переписываешь набело, снабжаешь подпись лихим хвостиком, заключаешь в конверт и несешь к почтовому ящику. Желание-то возникло, да только он долго не мог придумать предмета, достойного возвращения к столь почтенной и трудоемкой форме общения. Адресатом, способным эту форму оценить, был конечно же Алик Умный. А предмет после некоторых размышлений объявился.

Дорогой друг!

Ну скажи на милость, где они, куда пропали, чей гнев вызвали, кому досадили, встали поперек горла, пришлись не ко двору, чтобы вот так вдруг взять да и исчезнуть? Кануть, можно сказать, в небытие, растаять, сгинуть, испариться — словно бы вмиг исполнились пожелания безумного принца относительно судьбы его тугой плоти… В печали и недоумении гляжу я вокруг себя, тщась найти хоть какое-то объяснение, и глаза мои, полные неизбывного горя, встречаются с не менее грустным, чтобы не сказать — отчаянным, взором иных обездоленных страдальцев — милосердного отрока Алеши, доброй бережливой лошади, измученного голодом крокодила. Да, да, и не надо меня убеждать, что крокодиловы слезы не достойны сострадания нашего! Я тронут — тронут до глубин уязвленной души. Ослабевшая от прожитых лет память возвращает меня к ним, трепетные ноздри ловят тонкий благородный запах, и увлажненному старческой влагой взору вновь предстает этот угольный блеск, окаймляющий темномалиновый уют укромных пещерок — они зовут,

они влекут,

они манят,

они дарят

тепло и сухость, покой и чистоту, чувство самоуважения и веру в надежность мироустройства. В них незыблемость нравственных установлений общества, ощущение прочности семьи, гармония и порядок, всё — в них.

И вот — их нет с нами. Ах, не говори мне, что нынешние вульгарные, кричащих расцветок, безвкусные предметы, укравшие это благородно шелестящее имя, могут заменить безвозвратно ушедший символ человеческого достоинства и разума, сохранявшийся в стране, разума и достоинства уже лишенной.

Твой

Алик ответил довольно быстро:

Ну да, там же получилась печальная история. Добрый мальчик Алеша подарил свою новую красивую блестящую галошу босой кошке, а мама на него напустилась… Лошадь же распорядилась своим имуществом, i. e. четырьмя галошами, по собственному разумению, на что в свободной стране имеет полное право (как Роман Аркадьевич Абрамович, уплатив налоги, купить «Челси»), а потому лицемерно-заботливое авторское «разве здоровье тебе не дороже?» полагаю неуместным. Что касается мольбы о поставке партии новых и сладких калош ( sic! написание через «к» представляется мне предпочтительным), исходящей от крокодильева семейства, то я с младенчества верил: не подведет Корней Иванович, пришлет — аккурат к ужину и именно дюжину. Возвращаясь же мысленно к истории Алеши, кошки и маминого реприманда, как могу я удержаться от горестного восклицания: ах, нет справедливости в мире! Доброта оказывается незащищенной. Увы, увы. Впрочем, оставить упованье — это удел вошедших в Преисподнюю. Мы же укрепим сердце надеждой — и калоши, Бог даст, вернутся.