Валерий Генкин - Санки, козел, паровоз

— Вы тут не стояли!

— Больше двух пресс-папье в одни руки не давать!

— В погребке «Старье берем» на площади Фаундаторов выбросили пуговицы!

Гриша, робот хозяина лавки, блестя никелированным лбом, едва успевал раздавать товар со стремительно пустевших полок.

— Что дают? — жарко задышал мне в ухо пристроившийся за спиной господин с бородкой клинышком.

Я пожал плечами. Подходящей фигурки в наличии не оказалось, и мне пришлось идти к другу с пустыми руками.

Лицо Романа Пролейко выразило вполне искреннюю радость.

— А-а! Патер Браун явился. Пинкертон! Мисс Марпл!

— Скорее Ниро Вулф, дорогой Роман. Тот, как известно, любил покушать, и я пришел навестить не только тебя, но и Кекса. Что-то он не встречает меня чеканным латинским приветствием, да и запахи с кухни могли быть поизысканней.

— Кекс пошел за кое-какими продуктами. Узнав о госте, он страшно смутился — ему не хватало каких-то ингредиентов для шедевра. Уже час как сгинул, не возьму в толк, что стряслось. Садись, поболтаем пока на голодный желудок.

Роман выкладывал новости о наших общих знакомых по прежнему делу — расследованию смерти Куплиса, ставшего жертвой простейшего физического закона. Любознательный читатель найдет исчерпывающий отчет об этом прискорбном происшествии во втором номере журнала «Наука и техника» за 2084 год.

— Ладно, а что нового у тебя, Пери ты наш Мейсон, Стас, можно сказать, Тихонов и, чего уж скрывать, Геркулес Пуаро?

— Ты что, заполняешь досуг чтением детективов?

— Очередное увлечение Кекса. Он глотает это чтиво и потом нудит о глупости всех прославленных сыщиков. «Единственный приличный человек среди людей этой профессии — Юрий Лопавок», — утверждает Кекс.

— Так, так. — Я покраснел. — Недружественные выпады?

— Отнюдь. Кекс вполне дружелюбен и объективен. Когда он не занят критикой парадигмы антропоцентризма у Шредингера, с ним вполне можно иметь дело. «Его, Лопавока, отличительное свойство, — неизменно заключает Кекс, когда речь заходит о тебе, — это скромность в оценке своих возможностей, что привлекает к нему любого, кто ценит в людях способность трезво смотреть на мир и свое в нем место».

Тут звякнул дверной колокольчик, и появился Кекс собственной персоной. Такой же коротышка на роликовом ходу, каким я увидел его год назад, когда впервые прилетел на Несс расследовать обстоятельства смерти некоего Александра Куплиса.

— Feci quodpotui, faciant meliora potentes , — начал он весьма раздраженно. Впрочем, едва увидев меня, робот оставил брюзжание и выказал радушие: — Разумеется, Юра, я даже из этой мелочи постараюсь сделать что-нибудь не слишком отвратительное. Но представьте: во всей округе не нашлось приличных абрикосов! Куда катится мир! За последнюю сотню лет не было случая, чтобы я не мог раздобыть необходимые ингредиенты для гурьевской каши. Впрочем, labor omnia vincit improbus — так утверждал Вергилий, и у меня нет оснований с ним не соглашаться.

Оставлю вас ненадолго, после чего сочту за честь вкусить сладость беседы со скромнейшим из сыскарей.

Вот так. Стоило мне допустить оплошность в деле Куплиса, как этот мешок с микросхемами усвоил привычку говорить со мной с легкой иронией. Между тем из кухни донесся запах ванили и миндаля, и что-то заскворчало. Потом наступила тишина, и в гостиную вкатился Кекс — с пустыми руками. Перехватив мой растерянный взгляд, он сказал:

— Приготовление гурьевской каши, как и служенье муз, не терпит суеты. Пока продукт томится в духовке, я расскажу вам его предысторию, омраченную лишь сегодняшним мытарством. Нет, определенно, если бы не доброе отношение робота-координатора из муниципального отдела снабжения, не видать бы мне абрикосов. А гурьевская каша без них немыслима.

Однако слушайте.

Началось все с неприятностей отставного майора Оренбургского драгунского полка Георгия Юрисовского, крупно проигравшегося в винт и — для оплаты долгов — продавшего своему постоянному собутыльнику и сотрапезнику графу Гурьеву крепостного повара Захара Авксентиевича Кузмина со всем семейством. Случилось это, если мне не изменяет память, чудесным июльским вечером лета одна тысяча восемьсот двадцать второго года.

Министр финансов граф Гурьев за обедом у старинного приятеля своего Юрисовского с любопытством разглядывал поданную на десерт розоватую горку в глубокой фарфоровой миске. Гурьев осторожно поднес к губам серебряную ложечку, проглотил — и, потрясенный, застыл в благоговении.