Новый мир. № 8, 2000

Приятной неожиданностью оказался рассказ казалось бы уже хорошо известного по его газетной и интернетовской эссеистике — интересной, острой, но не более того — Леонида Костюкова «Верховский и сын». У рассказа почти романная плотность — хроника трех поколений мужчин одного рода, точнее не рода (род прерывается историческими потрясениями ХХ века) а переходящей от поколения к поколению некоего инстинкта отцовской любви — в рассказе этом как бы воплощающем неистребимость самой жизни.

Далее в моем списке идут имена в особом представлении не нуждающиеся Марина Палей, Асар Эппель, Николай Кононов — высокая репутация этих литераторов уже давно сложилась и существует и вне Интернета. А рядом — совсем еще молодой, но уже отмеченный публикацией рассказов в «Новом мире» многообещающий дебютант Сергей Шаргунов. Тут для читателя не будет особых открытий.

Открытием этого литературного конкурса становится еще одно выведенное ходом конкурса обстоятельство. Поскольку этот конкурс впервые отказывается от разделения произведений на «бумажные» и «интернетовские», то есть, делается попытка вывести писателей из замкнутой, сугубо интернетовской резервации авторов в открытое поле литературы, то было очень интересно, чем эксперимент кончится. Отодвинут ли тексты бумажных авторитетов интернетовские сочинения как слоны пешку, или..?. Получилось «или». При чтении выставленных на «Улове» текстов абсолютно не чувствовалось присутствия или отсутствия в какой-либо специфически-интернетовской метки. Эти тексты заставляли думать о литературе и только. И при сопоставлении этих текстов, честное слово, не было потребности в каких то дополнительных, специальных критериях. Конкурс показал то, что очень легко было предположить изначально — для художественных текстов есть только одна вопрос, литература этот или нет. Все остальное — от лукавого. Все остальное — вопросы авторских самолюбий, тусовочных амбиций, не более того. Но далее по порядку. Казалось, что в условиях конкурса «Улов» есть очевидный изъян — наличие только двух номинаций — Стихи и Проза — которые затруднят работу конкурса, сделают неизбежной путаницу в жанрах; что логично было бы ввести, как минимум, еще одну номинацию: «эссе». Но на практике нынешние правила конкурса не осложнили, а напротив, упростили работу жюри с текстами, претендующими на жанр эссе. Условия эти как бы подразумевают в оценке эссе первенство художественной состоятельности текста. Вот эссе умного тонкого знатока поэзии, опирающегося еще и на собственный опыт поэта, Елены Шварц «Земная плерома» , интересный текст, но проблем для меня как члена жюри не ставит — это умные проницательные литературно-критические заметки, Это не эссе. А вот эссе Сергея Морейно «Непонятный, но возлюбленный Целан» о Пауле Целине — это, прежде всего, «филологическая» проза, разумеется текст Морейно содержит интересные сведения о поэте, и некий очерк поэзии, но главное, на чем сосредоточен текст — на создании художественного образа поэта и его поэзии, и соответственно, в тексте присутствует и сам автор эссе. Собственно, это (наличие автора-художника. А не только исследователя) и определяет жанровую принадлежность текста Морейно — пере нами эссе.

Не возникает вопроса и с эссе Владимира Коробова «Дальневосточные экспедиции князя Э.Э.Ухтомского…» — и не только потому, автор не скрывает своих «борхесовских» беллетристических приемов: придуманный герой князь Ухтомский, придуманный сакральный текст, история культуры, история некой мистической потаенная пра-книги чуть ли не всей русской культуры; интеллектуально-детективный боевик, разработанный как бы средствами кондового историко-культурного исследования. Доведенная почти до пародии стилистика научных исследований, явленная, скажем, в популярных ныне культурологических бестселлерах А. Эткинда.

Производит впечатление очевидной талантливостью вариации Рената Хисматуллина «История Крысолова из Гаммельна в семи фрагментах», активно задействовшие уже классические для «интеллектуальной прозы» ХХ века приемы. Немного отдает литературной игрой рассказ Клима Каминского «Народная душа», но у автора достаточно вкуса, чтобы не сделать свою историю аляповатым лубком — освоенные нами по прозе шестидесятых (Шукшин, Белов, Казаков) характеры обитателей маленького провинциального городка хоть и отсылают к уже прочитанному, но обладают и собственным обаянием, очень хотелось бы надеяться, что рассказ этот прочитанный в более широком контексте прозы самого Каминского уже не будут вызывать ассоциаций с ранним Беловым или Шукшиным.