Новый мир. № 8, 2000

Русский анекдот: изменчивость и наследственность

(Евгений Федоров. Проклятие. Повесть. — «Континент», 1999, № 2 (100).)

Шиллер как-то заметил об эпосе: он целен в каждой своей части. Это на-блюдение идет на ум за чтением новой вещи Е. Федорова. Среди современных русских авторов он, похоже, один из немногих эпичен в том значении, какое имел в виду немецкий писатель. «Проклятие» тематически не связано с главной (до сего дня) книгой автора — романом «Бунт», хотя нет-нет, на периферии появляются уже знакомые фигуры. Произведение — самостоятельно и законченно, однако в контексте творчества Е. Федорова оно приобретает дополнительные смыслы, то есть, будучи цельным само в себе, принадлежит куда более внушительному целому авторского творчества, как и подобает феномену эпического жанра.

Излагая «Одиссею», Аристотель писал: «Некто много лет странствует вдали от отечества… а его домашние дела между тем в таком положении, что женихи истребляют его имущество и злоумышляют против его сына; сам он возвращается… спасается, а врагов уничтожает. Вот, собственно, содержание „Одиссеи“, а все прочее — эпизоды».

Так и «Проклятие». Мать-еврейка залепила сыну пощечину за то, что он перешел в православие и сделался священником. Его дети и внуки то безумно любят новую веру, то проклинают. Остальное — эпизоды, но они и составляют содержание драмы нескольких поколений этой семьи — от эпохи Александра III до конца 90-х годов XX века. Опуская оговорки, прибавлю, что Е. Федоров осуществил замысел блоковского «Возмездия», так и не написанного поэтом романа в стихах.

«Отцы и дети» — такова схема повести, старая, как мир, — или, говоря патетическим языком недавней эпохи, связь и преемственность поколений. Книга Федорова не столько безжалостно, сколько походя и не придавая этому значения, разрушает любую патетику, но не публицистически, а художественно. Какая, в самом деле, патетика, если сталкиваемся с архетипом, который требует осознания, а не восторгов или негодований.

В существенных эпизодах главными действующими лицами повести оказываются подростки. Посылает проклятие России один, юный интеллектуальный гений — и уезжает в Израиль, где благодаря выдающимся способностям занимает видное место. Его сын, родившийся там, возвращается в Россию в том же возрасте, в каком отец ее покинул, — некоторое контрпроклятие и традиционная, увы, метафизика «отцеубийства». Сыновья поворачивают вспять, словно и не было отцов; ничему не учатся у них, живут якобы своим умом, а на самом деле, не отдавая себе отчета, мечутся в предписанном круге «детства-юности», так и не становясь взрослыми.

Да и в самих проклятиях родине-матери слышится подспудный страх расстаться с ней; кричат и бранят, чтобы сжечь за собой мосты, ибо инстинктом знают, что все же вернутся (не они, так дети), невзирая на чудовищные и справедливые инвективы. Есть что-то в этом месте, что тянет назад, где бы ты ни был, вопреки доводам самой безупречной логики.

«Отцами и детьми» определяется сквозной мотив «Проклятия» — наследственность, не в узко биологическом, а в метафорическом смысле, — который и позволяет решить… Нет, не решить: в книге нет решений. Я хочу обратить внимание читателей на редкую у современных русских авторов черту Федорова: подлинный художественный талант не знает решений, ибо занят воплощением, а тут всегда «за» и «против» живут вместе.

Наследственность, смена поколений — от этого, разумеется, никуда не уйти, хочешь или нет. Но соединить наследственное с изменчивым, разорвать роковой циклизм детства — отрочества — вечной юности, после которых наступает не зрелость и даже не старость, а какая-то патологическая дряхлость, — вот в чем видится мне художественный смысл повести, а не в изображении доли русского еврейства, как полагают одни критики, или в трагикомическом освещении судьбы двух мессианских народов, по мнению других.

В «Проклятии» воссоздана ситуация, которую, как ни парадоксально для страны с тысячелетним прошлым, можно описать так: наконец-то осознана необходимость своей истории; бесперспективность подростковых импульсов там, где требуются не судорожно-эмоциональные реакции, а зрелое, мужественное (синоним зрелости) суждение и действие. Чистая, природная, генетическая («Эдипова») предназначенность исчерпала ресурсы.