Новый мир. № 9, 2000

Так что Чуковская отнюдь не просто документалист, фиксирующий происходящее: в конце концов, она порой организует материал в соответствии со своими высокими моральными требованиями. Есть мемуаристы и жизнеописатели, работающие на занижение (как Вересаев, мстят своему герою за житейское несовершенство), Чуковская — только на утверждение. Это свойство благородной ее натуры: каждым вектором — к лучшему. Нет в ней ни сальеризма, ни ядовитости, ни даже элемента моральной безвкусицы, которой грешат, к примеру, яркие воспоминания Э. Герштейн. Это был человек культурной отдачи, а не самоутверждения, человек, у которого, кажется, и в мыслях никогда не было тянуть на себя какое-нибудь культурно-историческое одеяло и выпячивать себя самоё.

Да, мировоззренчески она была узковата. Ей, например, и в голову не приходило, кажется, подумать о реальных последствиях идеологической деятельности Герцена и всего его круга. К сожалению, она несчастливо избежала влияния «веховства» и всего русского религиозного ренессанса, что не может не сужать человека. Но ведь это было «родовое» и даже шире. «К самодержавию, — пишет Чуковская об отце, — относился с негодованием и презрением, к революциям 905-го и 17-го года, свергнувшим самодержавие, — с деятельным сочувствием…» Это была, по определению Лидии Гинзбург, «прирожденная традиция русской революции, та первичная ценностная ориентация, на которую наслаивалось все последующее…От самых неподходящих как будто людей протягивались связующие нити, и не к каким-нибудь там реформаторам, а прямо к бомбометателям…Уж на что Ахматова, казалось бы, была от этого в стороне, но и Ахматова с оттенком удовольствия рассказывала мне о том, что ее мать в молодости была знакома с народовольцами».

Однако именно герценовская закваска заставила Чуковскую, уже пожилую и полуслепую, стать видным и ярким самиздатским публицистом в десятилетия гнилого брежневского режима. Ее авторитет и имя, ее твердое слово — в хрониках сопротивления позднему коммунизму. Слово это и теперь не остыло и полноправно вошло в двухтомник ее литературного наследия.

«…13 февраля 1921 года, в Петрограде, — пишет Чуковская в очерке „Процесс исключения“, — девочкой четырнадцати лет была я на Бассейной, в „Доме Литераторов“, на том пушкинском вечере, где Александр Блок прочитал свою знаменитую предсмертную речь „О назначении поэта“…Блок отделял чиновников от писателей. Чиновникам сделал он свое предостережение — чтоб не пытались они руководить таинственной силой, которая именуется поэзией. Но что сами поэты и писатели с годами превратятся в чиновников… — вот чего даже провидец Блок не предвидел».

Через пятьдесят три года — 9 января 1974 года — эти чиновники-писатели устроили Лидии Корнеевне экзекуцию. Валентин Катаев, например, поставил «один вопрос: о порядочности. Вот уже года два она (Чуковская. — Ю. К.) вступила в борьбу с Советским Союзом и с Союзом писателей. Почему она сама не вышла из Союза? Этого требует элементарная порядочность, которая ей, как видно, не свойственна». «Элементарной порядочностью» в советском смысле Лидия Корнеевна Чуковская и вправду не обладала. Ее порядочность была, очевидно, не «элементарна», и в этом скопище идеологических проституток, на этом монструозном судилище она выглядела иноприродно. Как говорил ей еще Пастернак в 1947 году: «Вы — инородное тело, органическое явление природы… среди неорганического, но организованного мира… Организованный мир нюхом чует противоположность себе… и норовит все органическое уничтожить».

Благодаря силе характера, живости интеллекта и чистоте сердца Чуковская все же выжила, пройдя сквозь несколько богомерзких эпох, из которых и состояла наша история XX века. Героическая жизнеспособность культурной органики проявилась здесь в полной мере.

Как писала она в 1940 году (стихотворение «Ответ»):

Вот перед нами двухтомник Л. К. Чуковской. И «громогласная ложь» рассыпается в прах перед его этической и эстетической «заплаканной правдой».