Новый мир. № 9, 2000

И — прозаика, написавшего вещь, можно сказать, эмблематичную, художественно безукоризненную, невероятно пронзительную — повесть «Софья Петровна». Краткие, лапидарные страницы повести — сгусток времени, тут каждый характер и индивидуален, и нарицателен одновременно. Моральное перерождение русского человека, не до конца утратившего в советском зазеркалье память о России и нравственно дичающего под напором коммунистического террора, — как это глубоко, как сильно. И страшно глядеть в бездны бытия земного: благородный человек, при других обстоятельствах проживший бы вполне достойную жизнь, становится на глазах предателем. «Софья Петровна», написанная в ноябре 1939 — феврале 1940 года, синхронно событиям, — повесть уникальная, как бы теперь выразились, знаковая. То, что ей не нашлось в свое время места на страницах «оттепельных» журналов, лишний раз напоминает, какая мелкотравчатая была тогда у нас «оттепель».

Казалось бы, вся пропитанная «обстоятельствами места и времени», повесть и в наши дни не стала реликтом и «просто» свидетельством — не стала, повторяю, за счет органичного своего художественного совершенства. Вещь, продиктованная не профессионализмом, а — откровением, не «заданием», а — вдохновением. И в этом смысле сопоставимая с «Одним днем Ивана Денисовича» А. Солженицына и «Верным Русланом» Г. Владимова. Но эти-то две — о «малой зоне», а она — о «большой». И написана, подчеркнем еще раз, не потом, а тогда. Потому ее у нас просто не с чем и сопоставить. Впрочем, предательство сына рехнувшейся с горя матерью и в мировой литературе, где, кажется, было все, — сюжет небывалый.

…Бесценны и воспоминания Лидии Чуковской — особенно о последних днях в Чистополе Марины Цветаевой. «Мы шли по набережной Камы. Набережная — это просто болото с перекинутыми кое-где через грязь деревянными досками…

— Одному я рада, — сказала я приостанавливаясь, — Ахматова сейчас не в Чистополе. Надеюсь, ей выпала другая карта. Здесь она непременно погибла бы.

— По-че-му? — раздельно и отчетливо выговорила Марина Ивановна.

— Потому, что не справиться бы ей со здешним бытом. Она ведь ничего не умеет, ровно ничего не может. Даже и в городском быту, даже и в мирное время…

— А вы думаете, я — могу? — бешеным голосом выкрикнула Марина Ивановна. — Ахматова не может, а я, по-вашему, могу?..

Полминуты простояли мы молча, — Марина Ивановна тяжело дышала после крика, — потом двинулись дальше. Мне было стыдно: она так нуждалась в полноте участия! А я, своей мыслью не о ней, причинила ей боль».

Один раз прочитаешь такое — никогда не забудешь.

У Лидии Чуковской подвижнический дар писать не о себе — о других. Идейно эта поклонница и исследовательница Герцена во многом, безусловно, принадлежала освободительной идеологии и абстрактному либерализму. Но экзистенциально — это была «анонимная» христианка и человек культуры, а не идеологии. Ее мировоззрение (впервые публикуемый фрагмент неоконченной мемуарной книги Чуковской «Прочерк» так и называется «В поисках мировоззрения» — фрагмент яркий и исповедально откровенный) — мировоззрение эстетическое, но, что замечательно, напрочь лишенное не редкого в таких случаях имморализма. «Моим питанием и способом познавать мир всегда было искусство. Толчком к мысли — стихи. Даже в большей степени, чем собственный опыт». Но добро с грехом Чуковская никогда не путала.

Скажем прямо: артистичный гений поэта заставляет его порою перешагивать через мораль — семейную и житейскую. Цветаева смиренно, но и не без гордыни обосновала это в своем эссе «Искусство при свете совести». «Но если есть Страшный Суд сл б ова — на нем я чиста». Лидия Чуковская убеждена была, «что противоречие это мнимое», и все же, признается она, «я как на стену натыкаюсь на твердую формулу Блока: „Искусство с жизнью помирить нельзя“». Чуковская по сути была именно моралистка. Но при этом жизнь сводила ее с людьми, с одной стороны, гениальными, а с другой — слишком неординарными, эгоцентричными, порой капризными, с настроениями, неподотчетными житейскому ригоризму, попросту — своенравными. Не потому, что они были выше морали (они и сами были бы шокированы подобным «безвкусным» предположением), а просто потому, что они поэты.

…В вышеупомянутом издании «Записок об Анне Ахматовой» впервые опубликованы потрясающие выписки из «Ташкентских тетрадей» — удивительное свидетельство о жизни Ахматовой в эвакуации, когда Ахматова и Чуковская не то чтоб всерьез поссорились, а скорее Чуковская от Ахматовой отшатнулась. В критической ситуации разошлись «модели» существования и поведения. Поразительно, что, когда через двадцать шесть лет Лидия Корнеевна стала перечитывать впервые эти свои ташкентские записи и перед ней заново воочью предстало «некрасивое, неблагородное поведение А. А.», она задним числом начала делать купюры, выстригать абзацы, делать «бывшее не бывшим» — ради «обеления» Ахматовой уничтожать драгоценные штришки своих ташкентских наблюдений. «Да там и много лишнего, что надо было бы уничтожить», — констатирует она 1 апреля 1993 года. То есть «тьмы низких истин нам дороже…». Ахматова, будучи сознательной христианкой, жила тем не менее по законам серебряного века. Чуковская, напротив, повторим, религиозною не была. Но тем не менее мораль ее была тверже и доходила до органичного пуританства.