Луи де Берньер - Бескрылые птицы

Перед кухней Рустэм-бей увидел низкий столик, украшенный крохотными светильниками и уставленный тарелочками с закусками.

Лейла положила руку ему на плечо:

— Садись.

Опустившись рядом на колени, она отламывала кусочки хлеба, обмакивала их поочередно в хумус, простоквашу, чечевичную пасту, баклажанное пюре и отправляла в рот Рустэму, словно ребенку или больному, приговаривая:

— Ешь, мой лев, ешь.

Рустэм-бей прикрыл глаза, отдаваясь вкусу.

— Как много чеснока, — то и дело повторял он. — Я никогда не ел столько чеснока.

Дрозды и соловьи начали свои арии, вдали безутешная мать оплакивала убиенных сыновей. Пронзительно вскрикнула сова, следом ухнула другая. Чуть щербатая луна походила на лебедя, плывущего по темному озеру. Бесчисленные огоньки неспешно бродили по дворику, все казалось нереальным.

Лейла скармливала своему господину кусочки барашка, припевая:

— Ешь, мой лев, ешь.

Чесночный дух наполнял голову и пьянил Рустэма. В промежутках между угощениями Лейла подавала бокалы воды с лимонным соком, чтобы ага прополоскал рот. Затем подносила стаканы с верблюжьим молоком, сдобренным медом и специями, и следила, чтобы все выпивалось до дна.

— Какой странный, удивительный вкус! — сказал Рустэм-бей.

Памук сидела поблизости, терпеливо дожидаясь, когда ей сбросят объедки.

Слуга принес небольшое глиняное блюдо и поднял крышку. Пар рассеялся, и Рустэм-бей воскликнул:

— Целая головка чеснока!

— Запеченная с шелухой в оливковом масле. — Лейла отломила зубок и выдавила сладкую мякоть из хрустящей золотистой кожицы на ломтик хлеба. — Ешь.

Отведав, Рустэм-бей покачал головой:

— Поразительно! У меня в жизни не было такого пира, даже на свадьбе!

— Ешь, — говорила Лейла. — Сластей не будет, вкус не перебьется. У нас только это. Ешь.

Когда Рустэм-бей, перепробовав все блюда, насытился, Лейла скрылась в кухне. Поставив маленький медный джезвэ на угли, она дождалась волшебного момента, когда поднявшаяся кофейная пенка вот-вот побежит через край, и сняла кофе с жаровни. Дала гуще осесть, снова поставила турку на угли и снова дождалась, когда поднимется пенка, и лишь после этого, осторожно налив кофе в чашечку, подала напиток Рустэм-бею. Слуга принес кальян и щипцы с угольком. Потягивая кофе, Рустэм вдыхал прохладный пьянящий дым с незнакомым насыщенным вкусом и будто плыл по волнам. Слуга поставил медный горшок с горячими угольками. Лейла достала из полотняного мешочка горсть чесночной шелухи и высыпала в горшок.

— Понюхай, — предложила она.

Рустэм-бей наклонился и уловил сильное, но тонкое и нежное благоухание. Он посмотрел на звезды и луну, на блуждающие огоньки свечей, потом взглянул на Лейлу, не спускавшую с него глаз.

— Все дни, что мне еще отпущены, — сказал Рустэм-бей, — я буду помнить эту ночь, пир, чудесные огоньки и твою несравненную красоту, ханым. Что может быть лучше? Остается только умереть.

— Я спою тебе. — Лейла хлопнула в ладоши, и слуга вынес лютню. Усевшись по-турецки на подушках, девушка подстроила инструмент и стала перебирать струны длинным медиатором, вырезанным из вишни. Из быстрых переборов, пауз и пассажей собралась чуть грустная мелодия, и Лейла запела, не сводя с Рустэма взгляда, словно гипнотизируя:

— Спой что-нибудь печальное, — попросил Рустэм-бей. — Так много счастья в одну ночь, еще кто-нибудь сглазит.

Лейла провела по струнам, настроилась и запела низким от скорби голосом:

Лейла вдруг оборвала песню. Рустэм-бей взглянул на нее, она в ответ улыбнулась, но он спросил:

— Ты плачешь? У тебя на глазах слезы.

— Не могу сдержаться, это грустная песня. — Лейла отерла глаза рукавом. — Мне никогда не увидеть родины.

Потом она снова запела: