Луи де Берньер - Бескрылые птицы

Наверное, мы с Филотеей выглядели слегка ошалевшими. Я не говорила, что у Лейлы был немного чудной выговор, отчего она казалась чужеземной принцессой? Она поворачивается к зеркалу и притягивает к себе Филотею. Троим перед зеркалом не уместиться, поэтому я смотрю сбоку.

— Я не позволяю Рустэм-бею видеть меня по утрам и не выхожу из комнаты, пока не удостоверюсь, что красива, — говорит Лейла. — Мне нужно сотворить чудо, чтобы никто, кроме вас, не знал, что на самом деле я вовсе не красивая. Хотите увидеть волшебство?

Как ты понимаешь, мы хотим.

— Нужно молча сидеть перед зеркалом, сильно сосредоточиться и долго-долго смотреть на себя, пока не увидишь, что снова красива и еще больше хорошеешь. Сначала мы это сделаем с Филотеей, а потом, Дросулакиму, ты сядешь на ее место.

Меня никто так не называл, и лишь много позже я сообразила, что это мое ласковое имя по-гречески. Откуда Лейла это знала, не представляю. Любопытно, что она все время искала, с кем бы поговорить на греческом. Лейла заговаривала со многими женщинами в бане, но с таким же успехом могла обращаться к коровам.

Ну вот, они с Филотеей сели рядышком и глядятся в зеркало. Зрелище завораживало — они будто загипнотизировались. Филотея пыхтела от напряжения, на каждом вдохе у нее трепетали ноздри. Щеки порозовели, глаза потемнели и засверкали, губы покраснели. То же самое происходило с Лейлой. Обе, ничего не видя вокруг, как будто создавали себе лица, приказывали им стать красивее. У меня по спине пробежал холодок, захотелось удрать, но я боялась им помешать. Это было какое-то волшебство, как Лейла и говорила. Клянусь, проведай об этом Святейший Патриарх в Константинополе или даже отец Арсений, они бы такое запретили.

Лейла с Филотеей гляделись в зеркало добрых полчаса. Знаешь, мне кажется, что и тогда, и много раз потом, делая это вместе, они набирались друг от друга силы. Ну как это объяснить? Словно два красивых человека смотрятся в зеркало, сотворяют чудо и делаются красивы, как четыре человека, а не два. Такая вот ангельская арифметика. Одно знаю: с тех пор красота Филотеи стала безудержной, и начались сложности. Может, расскажу как-нибудь в другой раз.

Ну вот, в конце они разом вздохнули и потрясли головами, точно возвращаясь на этот свет. Не знаю как, пальцем не покажешь, но обе стали еще красивее. Я не сочиняю, это правда, сама видела, и не только тогда, но и много раз потом. Может, и тебе стоит попробовать, хотя ты и без того такая милашка, что ой гляди.

Пробовала ли я? Лейла-ханым позвала меня к зеркалу, но я застеснялась и замотала головой. Потом пошла к пруду с затонувшей церковью, где Мохаммед ловит пиявок, и встала на колени над водой. Дома у нас зеркала, слава богу, не имелось, мы были бедные, да я и не хотела, чтобы кто-нибудь меня видел. Герасима поблизости не было, иначе бы я не стала пробовать.

Ну, я разок взглянула на уродливое лунообразное лицо, смотревшее на меня из воды, и мигом поняла, что затея безнадежная.

Рустэм-бей оказался в возмутительном положении. Из-за обещания, вырванного Карделен, и навязанных совершенно неразумных условий ему вскоре стало казаться, что его надули. Он потратил уйму времени, расстался с кучей денег, был щедр и терпелив, но до сих пор не насладился объятьями своей любовницы. Он словно приглядывал за крайне дорогостоящей сестрой. И только смутное ощущение, что все идет как надо, сдерживало еще большее раздражение. Не в характере Рустэма было навязываться кому-либо против воли (такое решение разрубило бы гордиев узел, но обеспечило бы ему навеки обиженную женщину), и он понимал, что остается либо ждать, либо отказаться от задуманного. Рустэм сознавал, что Лейла — не жена, чей удел смиренно сожительствовать, он проникся к ней нежностью, и потому, невзирая на частенько приходившую мысль отправить ее обратно в Стамбул, каждую ночь лежал без сна с разгоряченными чреслами и воображением, слушал дроздов и внушал себе стойкость. Во всяком случае, ее присутствие в доме определенно радовало, и Рустэм часто напоминал себе, что стал счастливее, чем прежде, хотя весьма сильно поиздержался. В отличие от Тамары, у Лейлы имелся бесконечный список дорогостоящих потребностей, о которых ему и слышать не доводилось. Она создала небольшой торговый бум, затронувший всех, от аптекаря Левона до Али-снегоноса и гончара Искандера. Тамара часто имела вид забитого испуганного кролика, а Лейла своим смехом, хорошим аппетитом и музицированием принесла в дом радость. Рустэм полюбил даже своенравную Памук, которая, к счастью, не проявила ни малейшего интереса к ручной куропатке.