Луи де Берньер - Бескрылые птицы

Несмотря на усердную какофонию собачьих стай, Рустэм-бей спал хорошо, встал рано и позавтракал хлебом с медом, простоквашей и оливками, запив все сладким кофе. Была пятница, и он направился в мечеть рядом с баней, где купался накануне. Рустэм совсем не отличался набожностью и пунктуальным соблюдением религиозных обрядов, но в трудные и решающие моменты у него, как у всех воспитанных в вере, возникало естественное желание заручиться божественной поддержкой. Вероятно, с точки зрения Бога, он походил на тех, кто вспоминает о старых друзьях, когда кончаются деньги, либо когда приятели вдруг становятся знаменитыми или получают влиятельную должность.

Рустэм-бей омылся в фонтане перед мечетью и, оставив сапоги у дверей, вошел. В правой руке он держал красивые тяжелые четки, доставшиеся от деда: тридцать три бусины из отполированного оникса нанизаны на серебряную нить с серебряным украшением, а между одиннадцатой и двенадцатой, двадцать второй и двадцать третьей бусинами одинаковые серебряные вставки в форме цветка. Закрыв глаза и перебирая бусины большим пальцем, Рустэм-бей тридцать три раза мысленно произнес имя Аллаха и прочитал первую суру Корана. Арабские фразы возникали в голове сами собой, но перевести их он бы не смог. Потом Рустэм опустился на колени и коснулся лбом ковра, надеясь, что Аллах посмотрит с небес и протянет руку, благословляя его затею.

Выйдя из мечети, он остановился на ступенях, сунул четки во внутренний карман нового сюртука и огляделся. Улица, запруженная мужчинами в красных фесках с черными кисточками, напомнила ему дом и пшеничное поле, полное еще не порозовевших маков. Мимо прошла группа дервишей мевлеви́, облаченных в широкие юбки и шляпы, похожие на могильные камни. Прошагал носильщик с чугунным баком на голове. В паланкине, инкрустированном перламутром и слоновой костью, пронесли еврейку. Следом прошел стряпчий с перьями, свитками и чернильной полосой, пересекавшей щеку наподобие шрама. Смешанная группа мусульман и христиан вступила на путь в Эфес, совершая паломничество к дому Девы Марии. Две цыганки с младенцами на спинах вели за лапку двух обезьян-капуцинов. Тучный православный священник, обливаясь потом, переваливался за бедуинами в белых накидках, а за ним бок о бок ехали верхом торговец-грек в золоченом жилете и итальянский купец, обсуждавшие цены на французском. Появились еще четыре амбала, тащившие на плечах жерди, с которых покорно свисал мертвый верблюжонок, и еще один носильщик, обремененный черным жестяным сундуком. Вцепившись в розовый шелковый парасоль, прошествовала изящная жена какого-то европейского посланника в сопровождении четырех слуг-негров и гротескного евнуха-эфиопа. Перешептываясь и хихикая, просеменила кучка мальтийских монашек с узелками, где лежали лекарства; назревал конфликт между персами и вооруженными до зубов албанцами, одетыми во все белое. Две молодые гречанки в маленьких шапочках и с распущенными по плечам волосами встретились с Рустэмом взглядом и подтолкнули друг друга. Важный турок на ослике вел в связке дюжину курьезно напыщенных верблюдов, у которых с уздечек свисали большие лазурные четки. Такая человеческая разношерстность была для Стамбула привычной, никто не усматривал в ней ничего необычного.

Весь этот разноголосый многоплеменный суйм втиснулся в улочку не более трех шагов шириной, где вдобавок там и сям дрыхли изнуренные ночными серенадами собаки. С появлением колесных экипажей число псин быстро сокращалось, поскольку за столетия собаки привыкли, что через них просто перешагивают, и им даже в голову не приходило убраться с дороги. Однако в описываемое время их поголовье еще равнялось человеческому, и город они загаживали не меньше людей. Мусульмане очень любили собак, кормили их и даже оставляли им деньги в завещаниях, но греки по ночам разбрасывали для псов отраву. Причина была в том, что собаки, добродушно относясь к людям, жили стаями и, поделив город на небольшие собачьи республики, много сил отдавали войнам с теми, кто нарушал рубежи. Домашние собаки считались чужаками и неизменно подвергались преследованиям, а потому христиане не могли завести себе любимца. Мусульмане, хоть и любили собак, никогда не держали их в доме: Коран объявлял псов нечистыми, и потому исламская забота распространялась лишь на бездомных псин, чьи большие карие глаза молили о подачке. И оттого последователи Христа травили лихих мусульманских псов, чтобы завести себе несвободных христианских. Аналогичные ситуации, касающиеся не животных, а людей, но столь же труднообъяснимые, по сей день встречаются в близлежащих балканских регионах.