Луи де Берньер - Бескрылые птицы

Рустэм-бей добросовестно обменялся рукопожатием сначала с лейтенантом, сержантом Оливой и двумя капралами, а затем со всеми тридцатью солдатами, каждого приветствуя вежливым «Хош гельдиниз». Все чувствовали себя так, будто им оказывают церемониальный почет, и терялись с ответом.

Рустэм-бей провел с лейтенантом своего рода переговоры, за которыми наблюдал чуть ли не весь город.

— Кто вы? — спросил ага по-турецки, но ответом был лишь растерянный взгляд. — Я Рустэм-бейэфенди. — Он постучал себя в грудь и повторил: — Рустэм-бейэфенди.

— А! — воскликнул Гранитола. — Вас зовут Рустэм-бейэфенди? Так, прекрасно. А я — лейтенант Гофредо Гранитола. Лейтенант Гофредо Гранитола. Capisci? [86] Понимаете? (ит.)

— Капиши, — повторил Рустэм-бей.

— Нет, нет, не «капиши». Лейтенант Гофредо Гранитола.

— Гранитола?

— Si, si [87] Да, да (ит.). , Гранитола.

— Ax, Гранитола! — просиял Рустэм-бей, сообразив.

Сержант ткнул себя в грудь и, благоразумно опуская такие детали, как звание и имя, представился:

— Олива.

— Олива, — повторил ага и далее прошел через сей ритуал с каждым солдатом. Затем отступил и, по очереди показывая на бойцов, по памяти назвал все имена.

— Феноменальный человек, сержант, — прошептал Гранитола.

— Так точно, господин лейтенант, — согласился Олива, кого, как и всех остальных, сие чудо мнемоники сильнейшим образом потрясло.

— Вам бы в дипломаты, — сказал лейтенант, прекрасно сознавая, что Рустэм-бей его не понимает.

— Вы грек? — спросил ага, использовав турецкое слово «юнанлы», однако вразумительного ответа не получил. — Оттоман, — показал он на себя, но затем поменял название: — Турок. — Рустэм-бей обвел рукой собрание солдат, а потом вопросительно вскинул обе руки.

— А! — вскричал сержант Олива, внезапно поняв вопрос. — Italiani.

— Итальяни, — повторил просветлевший и одновременно озадаченный Рустэм-бей. Каким ветром в Эскибахче занесло взвод итальянских солдат? Однако известие подсказало, как поступить дальше. — Est-ce que vous parlez français? [88] Не говорите ли вы по-французски? (фр.) — спросил он.

Вопрос произвел фурор: Гранитола вдруг понял, что все затруднения сейчас закончатся.

— Mais oui, je parle français, — ответил лейтенант и снобистски добавил: — Tout le mond parle français [89] О да, я говорю по-французски. Весь мир говорит по-французски (фр.). .

— C’est la langue universelle de la civilization, n’est-ce pas? — сухо заметил Рустэм-бей, приподняв красноречивую бровь. — Je I’ai appris un pendant le service militaire. J’étais officier, et c’était plus ou moins oblig-atoire [90] Универсальный язык цивилизации, не правда ли? Я немного научился на военной службе. Я служил офицером, и это было более или менее неизбежно (фр.). .

Сказать по правде, по-французски оба говорили скверно. Рустэм-бей имел несчастье учиться у человека с весьма сильным южным выговором, и потому все носовые звуки получались у него с добавкой твердого «г». «Жё ревьян ландман» [91] Я скоро вернусь ( искаж. фр.). получалось как «Жё ревьенг лендменг», и, соответственно, все гласные вырывались на свежий воздух надлежаще видоизмененными. Подобным же образом и Гранитола не продвинулся дальше шуток, необходимых для посещения офицерских вечеринок с союзниками, к тому же и тот и другой большей частью забыли все, чему учились. За месяцы приятельства эти двое умудрились породить свой язык, каковой оба искренне считали французским, и до конца жизни Гранитола будет ужасать случайных французских собеседников своим беглым, но причудливым жаргоном, сильно сдобренным прованским выговором, который он неумышленно перенял от Рустэм-бея.

Разумеется, Лейла-ханым немного говорила по-итальянски, поскольку его диалекты ходили на ее родине — Ионических островах, но воспользоваться этим не могла. По соображениям благоразумия она тщательно избегала любых указаний на то, что родом не с Кавказа. Лейлу распирало желание поболтать на итальянском, и она успокоилась, лишь когда солдаты наконец отбыли.

А тем вечером Рустэм-бей отвел итальянцев в городскую гостиницу — приятные пустые комнаты, квадратом охватившие тенистый дворик. Они больше всего годились под временные казармы, и единственное неудобство состояло в том, что приезжие рассчитывали пользоваться гостиницей, как обычно, и невозможно было отговорить их расстилать свои тюфяки и храпеть ночь напролет даже в комнатах, битком набитых солдатами. Последним, однако, нравился обычай делить трапезу с постояльцами, и они перепробовали бездну вкусностей, которые потом с наслаждением вспоминали, пытаясь заставить жен их воссоздать.