Шон Макбрайд - Зелень. Трава. Благодать.

— Все разговоры потом, мэм, — встревает ублюдок в белом, — нам пора ехать.

Шварк. Врумм. «Скорая помощь» уносится прочь по Ав, увозя с собой маму, папу и умирающего брата. Какого хрена так громко орут сирены? Вот, заткнулись наконец. Самое, бля, время. Я поворачиваюсь посмотреть, что за ослы стоят там сзади меня и чешут языками. Парк забит народом. Две сотни идиотов субботним вечером сгрудились на залитой кровью спортплощадке. В этом, бля, даже есть что-то забавное. Я уже почти готов рассмеяться, но тут вдруг слышу чей-то плач. Это Ральф Куни — сидит на скамейке, опустив голову, и трясется. В руке пушка. Никто не видит его, кроме меня. Я срываюсь с места и прыгаю на него, сейчас я зубами выгрызу ему кадык. Бам. Пушка отлетает по бетону в сторону, Ральф падает, я сверху. Неистово молочу его кулаками по лицу и одновременно плююсь, плююсь в него. Разжимаю кулаки и вцепляюсь ему в лицо, он плачет и старается оттолкнуть меня ногами. Чьи-то руки пытаются меня оттащить, кругом слышны крики: «Остынь, Генри», — это мужские, и женские: «Боже мой, пистолет». Меня оттаскивают все дальше, но я еще могу дотянуться ему до лица. Я хочу содрать с него кожу, чтобы обнажить прячущийся под ней уродливый череп.

— Я с тебя шкуру спущу, — истошно кричу я.

Все-таки меня отволокли от Ральфа. Теперь он лежит, скорчившись на земле, и плачет. Пушка валяется в десяти футах у него за спиной, никто не смеет к ней прикоснуться. Появляются машины полиции. Распахиваются дверцы, на площадку высыпает толпа жирных копов и бежит к нам, шурша черными ботинками по шершавому бетону.

— Спокойно, Генри, — говорит мистер Джеймс: он стоит за мной и держит меня за руки. — Ребята, оружие вон там. — Мистер Джеймс кивком указывает копам на валяющийся рядом пистолет. — Стрелял вон тот парень, что лежит на земле.

При слове стрелял я снова начинаю вырываться, не говоря ни слова и ничего вокруг себя не слыша, пока мистер Джеймс не заламывает мне руки так, что их начинает колоть, как булавками. Я вижу перед собой Бобби Джеймса и по его губам читаю то единственное, что он твердит мне: Сес.

Сес.

Когда я перехожу через улицу, в моей голове все еще звучат сирены, и чем больше я ускоряю шаг, тем медленнее иду вперед. Уличные фонари жужжат громко, как надземное метро. Гудки клаксонов и визг тормозов в двадцати кварталах отсюда отдаются в ушах с мощью реактивных двигателей. Я захожу к Манджоли, все взгляды, включая Грейс и Гарри, моментально устремляются на меня и на мой костюм. Грейс идет ко мне и хочет что-то сказать. Я хватаю ее за плечи и усаживаю задницей на стул. Сядь, — говорю ей я. Не трогай меня. Я беру плачущую Сес за руку и веду ее обратно на улицу Святого Патрика. Всю дорогу мы не произносим ни слова, Сес ревет, совсем как маленькая, и сыплет всхлипами, как из пулемета. Грейс и миссис Макклейн идут за нами и смотрят нам вслед, но тоже молчат и сильно к нам не приближаются. Кровь начинает засыхать у меня на белом костюме. В коротких перерывах между рыданиями Сес ноет, что мы идем слишком быстро. Макклейны следуют за нами все время, пока я волоку Сес за собой к дому, как тряпичную куклу. На пороге я поворачиваюсь на каблуках и вижу стоящих перед нами Макклейнов.

— Послушай, Генри, — говорит мне миссис Макклейн, — вам лучше не оставаться сегодня одним на ночь.

— Все нормально, — с безразличием в голосе говорю я. — Нас же двое.

— Ну хорошо, — говорит она, — но если что — непременно звоните нам, и мы тут же придем, ладно?

Я чувствую на себе взгляд Грейс, но ответить на него сейчас не могу. Вместо этого я молча киваю миссис Макклейн, затем снова поворачиваюсь к ней спиной, открываю дверь и пропускаю вперед Сес. Первое, что я делаю, когда захожу в дом вслед за ней, — это бросаю взгляд на телефон, в надежде, что Сесилия позвонит с новостями о Стивене, в надежде, что кровь перестала хлестать у него из живота.

В доме Тухи тихо и пахнет порошком для чистки ковров, полиролью и жидкостью для мытья стекол. Две лампы по краям стола излучают мягкий свет. Храпят собаки. На полу чисто и ничего не валяется. Все это действует на меня настолько умиротворяюще, что, кажется, еще чуть-чуть, и я усну прямо стоя. Два-три раза в год Сесилия устраивает в доме генеральную уборку и перемывает все сверху донизу перед тем, как отправиться в люди по какому-нибудь особенному поводу. По ее словам, самое приятное — это возвращаться потом в чистый дом, где все убрано, в свой собственный чистый дом, где они с мужем Фрэнсисом вырастили четверых детей. Фрэнсис с Сесилией возвращаются вечером после подобных выходов в свет нарядные, в самом что ни на есть хорошем расположении духа и с приятной тяжестью в животах от всего съеденного и выпитого за ужином. Вместе они садятся на диван. Он ослабляет галстук и швыряет куртку на стул. Она сбрасывает туфли и кладет ему ноги на колени. Он принимается их разминать. Они болтают и играют в «мешки». Если это, конечно, можно так назвать. Дай мне все свои восьмерки, — говорит Сесилия. Фрэнсис Младший показывает ей все свои карты, она передумывает и требует у него валетов, девятки — словом, любые из тех карт, что у него на руках, какие ей больше нужны. Они обводят глазами комнату и смеются, глядя на фотографии своих четверых детей в разном возрасте с крупными и кривыми, точно воротнички на наших рубашках, молочными зубами, стоящих, опираясь на огромные колеса телеги, с дурацкими прическами на голове (разумеется, у всех, кроме меня). Сесилия говорит Фрэну: Стивен с Фрэнни — прямо все в тебя. Он смеется и замечает, что это потому, что оба вечно хмурятся, оттого мы с ними и похожи. Сесилия возражает ему, что ничего они не хмурятся, а просто оба будут посерьезнее, чем ты. Фрэн отвечает, что в таком случае двое младших — вылитая ты, Сесилия. Только посмотри на их улыбки. И с юмором у них все в порядке. Вылитая ты, все в точности как у тебя, Сесилия. Они покоммуникабельней, что ли, да? — Первые двое — из тех детей, которые букашек собирают, — говорит Сесилия. А эти, наоборот, из тех, что их едят, — добавляет Фрэнсис, а Сесилия смеется и говорит ему: Вот видишь, можешь ведь, когда хочешь. Ты просто не даешь выхода своему юмору. Тут они замолкают и смотрят друг на друга, на чистую гостиную, в которой приятно пахнет и всё на своих местах, по крайней мере, до завтрашнего дня. Тикают часы на стене. Собаки попукивают во сне, на миг просыпаются от звука, затем снова засыпают. Фрэнсис и Сесилия сходятся на том, что все о’кей. У нас четверо прекрасных детей. Фрэнни — примерный сын. Стивен — тот, возможно, слишком много о себе понимает, но тем не менее. Генри? Со странностями, конечно, но все равно очень славный. А Сес — ну она у нас вообще одна и самая замечательная.