Роман Сенчин - Информация

И сейчас без усмешки, проявления неудовольствия я стоял у двери церкви и смотрел на Ангелину, которая медленно двигалась в извилистой очереди к мощам Сергия Радонежского.

Наверняка с какой-то просьбой приехала она сюда, за советами, и, быть может, я в них фигурирую… По крайней мере, мне хотелось, чтобы фигурировал. Муж, отец ее детей, хозяин семьи… Она оглянулась и посмотрела на меня, словно услышала мысли. Я мягко, ободряюще улыбнулся. Дескать, правильно, Ангелина.

Потом мы гуляли в лесочке под стенами Лавры. Я не знал, о чем говорить – все темы, даже сами слова казались пошловатыми, способными ее обидеть, разорвать ту, пусть иллюзорную, существующую лишь в моем воображении, нить, что нас сейчас связывала. Соединяла.

О чем вообще можно говорить с человеком, который только что молился, целовал раку с мощами святого, пытался говорить с богом… Я не завтракал, и уже очень хотелось есть, в животе посасывало, но предложить Ангелине найти кафе и посидеть за столом, загружая в себя котлеты и хлеб, тоже казалось пошлым и оскорбительным.

Страшно стало от мысли: что, так всю жизнь с ней и робеть, подолгу выбирая, что сказать и как? Сейчас, вот такая, строгая и молчаливая, и не тяготящаяся молчанием (хотя бы внешне), она казалась мне настоящей, а в клубе, с бокалом пива и на литературных вечерах, говорящая о гражданственности, – лишь исполняющей роль столичной барышни из творческой среды… Недаром она в монастыре работает… «И как ее называть уменьшительно и ласкательно?» – впервые задался я вопросом и аж похолодел – подходящего имени не находилось. Не Геля же, не Лина, не Ангел тем более. Не Энжи…

И, чувствуя, что вполне могу запугать себя мыслями до такой степени, что вообще никогда не решусь сказать ей главного, я нагнал ее (во время всей прогулки почему-то держался чуть позади) и обнял, повернул к себе. Хотел поцеловать, уже губы разлепил, но увидел ее глаза и остановился.

Она смотрела на меня растерянно и так испуганно-недоуменно, что и я сам испугался и растерялся. Смотрела так, словно я собрался сделать нечто такое, что выходит за рамки здравого смысла. Так смотрят на того, кого считали разумным, уравновешенным, а он вдруг произносит затяжную глупость или спускает брюки и показывает, какие у него трусы…

В общем, взгляд Ангелины сказал мне, что я близок к тому, чтоб стать для нее полным идиотом.

Я убрал руки с ее талии и извиняющимся, виноватым каким-то тоном стал говорить, что люблю ее, что она мне нужна, что такой девушки я не встречал и не встречу… только она… Много чего говорил, а в голове колотилось, что это не то, все не то, не так объясняются…

Я никогда не объяснялся в любви: с Натальей у меня все двигалось постепенно, в негласно определенном нами обоими направлении, и объяснение не потребовалось…

– Пойдем к автомобилю, – устало отозвалась Ангелина, когда я кое-как высказал все, что смог, и замолчал.

«Не к «машине», – отметил, – а к «автомобилю». И в этом слове увидел дистанцию между нами, а может, и пропасть.

Мы направились к оставленной возле ворот Лавры «Селике».

– Ты мне нравишься, – медленно и раздумчиво начала Ангелина. – Ты несколько странный, но, видимо, серьезный и дельный человек.

«Дельный», – еще рубанула мозг отметина.

– Но то, что ты меня любишь, это, скорее всего, неправда. То есть это тебе так кажется. – Она сделала паузу; я не бросился доказывать, что нет – я уже сказал все, что мог, и теперь ждал, что скажет она. – Так бывает, – успокоила. – Понимаешь, мне нужен человек, который будет абсолютно… да, абсолютно моим. Нет, – заторопилась, – не в смысле даже телесной верности, то есть – не только в ней… Я – деспот. Я требую человека целиком.

И снова отметина: «Целиком… Где-то я уже это встречал. В какой-то книге про революционеров».

– У меня был муж, – говорила Ангелина. – Он – неплохой человек, по сути. А в первое время казался мне самым лучшим. Он добрым был… Но он тоже занимался литературой – у него есть очень своеобразные рассказы… В общем, мы замучили друг друга, и в итоге это едва не закончилось трагедией. Две личности рядом, это слишком.

– Но ведь, – я наконец нашел повод заговорить, – я не пишу, я занимаюсь другим. И не вижу никаких причин мучить друг друга. У меня просторная квартира, у тебя будет отдельный кабинет…

Ангелина горько и, как мне показалось, иронически усмехнулась. И эта усмешка – усмешка молодой, но умудренной жизнью, пострадавшей женщины заткнула мне рот окончательно. Я пожалел, что там, в лесочке, пять минут назад, растерялся, разжал объятия. Но как иначе? Этот ее обжегший сильнее самого истошного крика взгляд…