Роман Сенчин - Информация

Долго и медленно выбирались из Москвы – даже поздним утром в четверг МКАД и Ярославка были забиты. Я активно болтал, стараясь повеселить Ангелину, сам же внутренне все больше раздражался черепашьей скоростью моей «Селики». И в конце концов не выдержал, вскричал:

– Куда они все?! На работе надо сидеть…

– Сегодня Чистый четверг, – серьезно сказала Ангелина. – Люди едут в церкви, на кладбища.

– А мы? – спросил я; действительно, только сейчас стало интересно, куда и зачем мы, собственно, направляемся. Не просто же по Сергиеву Посаду гулять…

– Мы? – Ангелина удивленно взглянула на меня. – Мы – к мощам Сергия Радонежского.

Я хотел усмехнуться и выдать что-нибудь ироническое, как делал часто, когда речь заводилась о религии, но остановился. Ангелина была настроена на что-то торжественное, и шутка могла ее разозлить. Вполне возьмет и заявит: «Так, поворачивай назад», а то и на ходу из машины выйдет (скорость позволяла). И я предпочел рассказать вполне серьезным тоном фантастическую историю из пятидесятых годов, когда девушка в моем родном городе стала танцевать с иконой и окаменела на несколько месяцев… Ангелина выслушала молча, а потом поправила детали моего рассказа, – оказалось, она эту историю хорошо знала и вроде как бессознательно завидовала окаменевшей.

После моста через Клязьму дорога стала шире и свободнее. «Селика» побежала резвее. В час дня мы подъ-ехали к Лавре. Ангелина долго крестилась у ворот, потом вошла на территорию. Я брел шагах в трех-четырех позади нее.

С ранней юности я был настроен богоборчески. Вся культура двадцатого века откровенно показывала мне, что все эти церковные институты лишь отвлекают, уводят людей от главного в жизни. Смирение связывает руки. Но и смирение это однобоко – его надлежит демонстрировать по отношению к церкви и ее представителям, к светской власти, пусть даже гнобящей церковь, а вот по отношению к частным атеистам, к сектантам, к людям другого вероисповедания приветствуется агрессия… Но в двадцатом веке, как мне показалось, человечество сбросило религиозные цепи. Все эти разветвления христианства, ислама, иудаизма, индуизма еще существовали, но уже не влияли на свободу человеческой совести, не мешали цивилизации развиваться.

И тем поразительней было то, что в конце двадцатого века религия вдруг активизировалась по всем фронтам и снова стала заковывать миллионы и миллионы в свои цепи. У нас восстало из почти полного забвения православие, вслед за ним баптизм, шаманизм, буддизм, а потом и ислам, да так, что, скорее всего, лет через сто он поглотит в России все остальные конфессии… Миллионы людей в разных районах мира вспомнили, что они католики, протестанты и тому подобное; сотни тысяч сделались кришнаитами, мормонами, Свидетелями Иеговы…

Поднявшись к восьмидесятым годам на высшую точку светской свободы, мир снова покатился куда-то назад, к кострам инквизиции и джихаду. И, что самое удивительное, открытия науки этому процессу здорово способствует: пластид позволяет истреблять большее количество неверных, Интернет – находить новых приверженцев крошечным еще вчера сектам…

Быть атеистом становится уже опасно. Повсюду те, кто во что-нибудь верит и готов на части порвать неверующего. И верующий скорее набросится на атеиста, чем иноверца. Да это и понятно – христианин в конце концов найдет общий язык с мусульманином, или иудеем, или с каким-нибудь зороастрийцем, а вот с атеистом – никогда. Разорвет, рассуждая при этом о чистоте и благости.

Любая религия, как было известно в восемнадцатом-двадцатом веках, – это лучший способ держать рабов в повиновении. И все эти священники, муфтии, прабхупады внешне – образцы смирения. Но дай любому из них пощечину, даже не физическую, а хоть словесную, и этот образец сразу превратится в агрессивное существо. Агрессивное и очень сильное. И оно забьет давшего пощечину до смерти, вгонит в землю. Если же атеист получит пощечину, он чаще всего сделает вид, что не заметил ее, ну, может, покрутит пальцем у виска. Самое большее – даст сдачи. (Нет, случается, атеисты бунтуют, страшно и беспощадно, но это после сотен лет терпения, молчаливого сопротивления, когда множество предшествующих поколений взбунтовавшихся насильно заставляли быть верующими.)

Зато атеист или просто неверующий, несмотря на пощечины, упорно двигается к счастью и нередко его обретает, а верующий всю жизнь терпеливо пасется в окружении себе подобных на отведенном им, бедном травкой участочке, не поднимая головы, довольствуясь речью сидящего неподалеку на сочной траве пастыря, что, дескать, все хорошо, а будет еще лучше, так как терпеливо пасущимся на скудном участочке гарантировано Царствие Божие. И не нужно сейчас, здесь стремиться к большему, так как стремящиеся превращаются в верблюдов, которым не пролезть в игольное ушко.