Роман Сенчин - Информация

– Да, конечно. И… – Я сделал паузу, сомневаясь, стоит ли говорить, но все же решился. – И, для хотя бы внешней объективности, наверное, стоит с этой встретиться…

Виктор Федорович напружинился:

– С кем?

– Ну, как ее… Кто здание строит.

– С Асият?! Зачем?

Я кашлянул, ругнул себя: «Полез с инициативой, кретин!» Тем более гендиректор еще намекал, для чего именно меня сюда отправляют… Но здравый смыл и какая-то, до того дремавшая журналистская жилка убеждали, что услышать мнение второй стороны нужно…

– Понимаете, – стал объяснять, – вот выйдет материал, и если не будет в нем голоса того, с кем вы конфликтуете, его все воспримут как заказуху. А к заказухе и отношение соответствующее – отмахнутся, и все. А так…

– Да ведь и так ясно, за кем правда! – перебил возмущенно депутат на постоянной основе. – Ведь…

– Подождите, – в свою очередь, перебила Надежда Николаевна. – Это действительно разумно. Эффект будет не тот, если только одно мнение.

– Тем более, – получив поддержку, стал развивать мысль я, – при помощи ее же слов… Ну, Асият… Ее можно представить в таком свете, что любой поймет, кто прав, а кто нет.

– Ну да, – неохотно кивнул Виктор Федорович, – я понял. Только я к ней не пойду. Сами тогда уж как-нибудь. Покажу, где сидит…

До вечера я торчал в газете. Слушал продолжение горькой истории жизни редакторши, новые подробности тяжбы со стройкой, которые вспоминал Виктор Федорович. (Надежда Николаевна вскоре после обеда ушла.)

Это продолжалось долго; в итоге мне пришлось начать выказывать признаки утомления – тер глаза, вздыхал, возился на стуле, и депутат на постоянной основе отвез меня в мотель.

– Вы ужинайте, не стесняйтесь, – сказал на прощание, – и спиртное берите. Я утром расплачусь.

Особо роскошествовать я не стал – заказал шашлык «как вчера», триста граммов водки, морс, салат из помидоров. Но ел и пил без аппетита – хотелось скорее лечь и уснуть.

И только стал плавно, как в лифте, погружаться в сон, заиграл мобильник. Это была Полина:

– Ты забыл обо мне? – без приветствия, с сухой обидой спросила.

– Нет, не забыл… Привет.

– А почему не звонишь?

– Извини, дел полно. Весь день слушал о проблемах…

– Ты пьян?

– Да нет. Устал просто.

– Я же слышу, что ты пьяный. Значит, пить можно, а мне позвонить и уделить две минуты…

– Слушай! – Наверное, действительно из-за усталости я прямо взбесился. – Я хочу спать. Я перегружен чужим дерьмом, которое в меня весь день вбивали! Завтра утром я позвоню.

Ткнул пальцем в кнопку с красной трубкой, а потом и вовсе выключил телефон.

Улегся, устроился поудобней, но сон долго не шел. В голове сочились едкими струйками мысли о том, что с Полиной нужно как-то развязываться (уже сам голос ее меня раздражал), что вот есть же действительно классные девушки – в этой богом забытой Тарумовке. Тихие, скромные, услужливые… Казачки, наверно… И даже пьяная решимость появилась пойти, найти, где живет та, что покраснела, и посвататься… Так войти и сказать ее родителям: «Прошу руки вашей дочери…» Замечательные у нее щеки. А если их целовать, трогать, прижимать пальцами… И я стал мысленно готовить себя к подъему, представлял, как одеваюсь, чищу зубы, сбриваю щетину, хожу по улицам и ищу. И редкие ночные прохожие подсказывают, где ее двор, окно ее горницы… Эти фантазии подействовали благотворно – я сладко, по-детски как-то уснул.

Что-то стал размахиваться про эту поездку – описываю во всех подробностях, вряд ли нужных, уместных. Хотя… Наверное, вопреки логике, которая диктует мне фиксировать череду своих личных бед, проблем, неприятностей и редких приятностей, я хочу показать людей, которым, по крайней мере тогда, было хуже, чем мне. Меня долбили ничтожные по меркам общества геморрои, а у них отнимали родину. Борьба за несколько десятков квадратных метров была лишь вершиной айсберга, и недаром с этой темы – со строительства на церковной территории – они постоянно сбивались на другое. На разрушенную свиноферму, громкоговорители на минаретах, на отъем должностей у русских… Многое уже забылось, мозг поспешил избавиться от этого, как от лишнего груза.

А с другой стороны, у меня сейчас, безо всяких преувеличений, жизнь висит на волоске, и никакой вины перед теми, кто хочет со мной расправиться, я не вижу. Сижу в квартире без света, с отключенными телефонами, не открываю дверь, когда в нее долбят… Вот мне уж точно некуда деться.

Тем же, в Тарумовке… Ну да: родина, борьба за справедливость. Но это все-таки не вопрос жизни и смерти – жизни и смерти конкретного человека. У них есть выбор.