Господи, как страшно!
А второй ход — объявить, что ценную информацию об антисоветском строчкогоне и борзописце Колчине, каждая буква которого оплачена цэрэушной зеленью, Галина Борисовна получила не от кого-нибудь там, а именно от Бронникова, давнего его дружка.
Зачем понадобилось Бронникову давать Галине Борисовне столь важную информацию о Колчине? Ясно как божий день: выслужиться решил, искупить, стало быть, прежние грехи; у него ведь у самого рыльце в пушку: замешан в делишках, позорных и стыдных для любого советского человека; и сам, надо полагать, тянул жадные ручонки к западным сребреникам; давали ему по этим ручонкам, и правильно давали, заслуженно; а теперь он, значит, одумался. Стало быть, на пользу пошло — и то, что из Союза поперли его, графомана этакого, и то, что подлечили маленько психически, выправили кое-какие излишне кривые извилины. Встав на путь исправления, решил прежние вины свои загладить, показать, что, дескать, весь он — от макушки до пяток — свой, советский, честный человек!..
Сердце сжималось…
Гера в тот день часов в пять пошел в ЦДЛ, обещал не позже одиннадцати, а вернулся совсем рано — в восемь, и когда она открыла, первой мыслью было, не вызвать ли «Скорую» — такое окаменелое, бурое лицо было у него. Деревянно прошагал в ванную, заперся.
У нее был запрятан пузырек медицинского. Развела, срезала с лимона несколько чешуек яркой кожуры, бросила, графинчик сунула в холодильник.
Минут через десять постучала. Вышел.
— Что случилось? — выставила водку. — Выпей.
— Сейчас…
Сидел, тупо разглядывая скатерть.
Налил, выпил, зажевал огурцом. Покачал головой, усмехаясь.
Век бы ей не видеть этой усмешки!..
— Галина Борисовна! Представляешь?
— Какая Галина Борисовна? — переспросила она.
— Мятлицкий так КГБ называет. Галина Борисовна.
— Ну да, — кивнула Кира. — Я тоже слышала. А советская власть — Софья Власьевна.
Бронников тупо покивал.
— Точно…
— Гера, так что случилось?
И он рассказал.
В ЦДЛ с давних пор носу не казал — не потому, что не с кем было там встретиться, потрепаться, выпить рюмку, а просто по фактической невозможности пройти — писательского билета уж почти три года нет. Однако несколько дней назад позвонил Миша Крюков, сказал, что состоится вечер памяти Мандельштама (долго запрещали, потом позволили, потом сто раз откладывали; вот наконец должно произойти). Бронников договорился пойти с ним — в качестве гостя.
Встретились у дверей ЦДЛ, вошли.
Возле раздевалки шумела большая компания — Мятлицкий, Голицын, Кабаньков, Гаврилин, Горемыка — все люди с биографиями. При их появлении шумный разговор отчего-то стих. Крюков двинулся к ним, Бронников следом — с большинством был шапочно знаком, здоровался при встречах, раскланивался.
Вот тогда-то это и случилось.
— Здравствуйте, — сказал Бронников, протягивая руку, — собственно, безадресно протягивая, тому, кто первый ответно протянет свою.
Но Мятлицкий вдруг с железным цоканьем выставил вперед деревянную ногу и, по-арестантски сцепляя ладони за спиной, сказал жестко и насмешливо:
— А вот руки-то я вам, Герман Алексеевич, не подам!
Бронников оторопел; оставшаяся на весу ладонь заметно потяжелела.
— Что?
— Что слышали.
— Борис Порфирьич, вы что, собственно говоря, имеете в виду? — напряженно улыбаясь, спросил Бронников.
— А вот пусть на ваши вопросы Галина Борисовна отвечает, — сказал Мятлицкий, скалясь. — Кузина ваша!..
И, жестко громыхнув протезом, повернулся, отворачиваясь.
— Борис Порфирьич! Стойте! Вы меня в чем обвиняете?
— Вас не я, вас Колчин обвиняет! — ответил Мятлицкий, мельком оборачиваясь.
— Что?! Стойте! Вы что хотите сказать? Да постойте же вы, черт бы вас побрал!
Неумолимо громыхая палкой, Мятлицкий не оглядываясь уходил прочь.
— Обернитесь! Если вы честный человек — обернитесь!!!
Шагнул за угол.
— Значит, сам ты, сексот, с Галиной Борисовной знаешься! — заревел Бронников. — Вернись, двурушник!..
Графин давно опустел.
— Сволочи! — повторял Бронников, раз за разом скатываясь к концу. — Это Семен Семеныч пустил парашу… я точно знаю… А Мятлицкий мне, представляешь, говорит: Галина Борисовна пусть тебе на это ответит… дескать, мы-то знаем, кто Юрца заложил… и пошли в нижний буфет… Крюков потоптался — и тоже пошел… Извини, говорит, Гера… тебе, говорит, сегодня, может, лучше не спускаться?.. Хотел я ему по роже дать… да что уж, если кругом такое… такое делается.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу