Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Каждую ночь, когда перед моими вторыми глазами возникало отвратительное логово, эти четыре фигуры становились чем-то большим, чем просто тени, они приобретали почти такую же реальность, как фигуры Анхеля и Берлино. С каждым разом у меня оставалось все меньше сомнений. Недавняя история уже не нуждалась в посланниках. Достаточно было этих образов и взгляда гориллы на обложке. Взгляд говорил: «Ну, что ты думаешь обо всем этом, Давид? Был твой отец убийцей?» И горилла, похоже, была готова повторять этот вопрос сто лет подряд.

Дни, что оставались до выпускного экзамена, я посвятил занятиям, и прежде всего решению математических задач. Как это было и с книгой Лисарди, трудности только подстегивали меня. Поэтому, когда в Обабу пришли результаты экзамена и Сесар сообщил мне новость: «Ты отлично сдал математику, Давид!» – мой ответ был спонтанным и искренним: «Половиной оценки я обязан тебе, а другой половиной Бернардино, Умберто и всем остальным расстрелянным». Сесар никак это не прокомментировал, лишь слегка похлопал меня по спине. Момент был не слишком подходящий, чтобы говорить о деле. Он был очень доволен нашими результатами – даже Виктория все сдала, – и ему хотелось насладиться успехом.

Я тоже им наслаждался, но радость, которую вызвали у меня оценки, очень скоро развеялась. Уже к середине июля обо мне можно было сказать то, что «счастливые крестьяне» говорили о тех, кто не желал ни с кем разговаривать и запирался у себя дома: bere buruari ekinda dago – «он стал врагом самому себе». Мне все стало безразлично. Мне было все равно, сидеть ли с Лубисом на каменной скамейке Ируайна или смотреть, как Вирхиния ловко проходит между кранами и грузовиками по спортивному полю; ничто из этого не оставляло никакого следа в моей душе. Я смотрел только своими вторыми глазами; думал и вспоминал только своей второй памятью; чувствовал только своим вторым сердцем.

Я перестал ходить в Ируайн прежде всего из-за дяди Хуана. Мне страшно было даже подойти к нему. Я боялся, что он расскажет мне что-нибудь, что причинит мне боль; что он извлечет из недавней истории какой-нибудь новый предмет, как он уже сделал это со шляпой от Дж. Б. Хотсона, и я окажусь не в состоянии вынести это. В таком расположении духа я проводил почти все время на вилле «Лекуона», читая в постели толстую книгу под названием Сотня лучших детективных рассказов или смотря телевизор, который Анхель недавно принес в дом.

К счастью, самого Анхеля почти не было видно. «Я иногда думаю, что он принес нам телевизор, чтобы мы не замечали его отсутствия, – сказала мама однажды вечером, когда мы смотрели фильм. – То из-за строительных дел, то из-за политических, но его никогда нет дома». – «По мне, так оно и лучше», – сказал я. Мама вздохнула: «Тебе не следовало бы так к нему относиться. Я знаю, что подчас он надоедает тебе с аккордеоном, но он делает это от чистого сердца. Думает, что тебе нравится музыка так же, как ему». Я промолчал. «В последнее время ты какой-то вялый, не так ли? – продолжала она. – В этом году ты даже не ходишь со своими друзьями на Урцу. Ты разучишься плавать». – «Подумаешь!» – сказал я. «Мне не нравится, когда ты так говоришь, Давид». Она не хотела, чтобы я сидел взаперти. Ей хотелось, чтобы я куда-нибудь ходил, развлекался.

Однажды в конце июля я решил после обеда отправиться к Купальне Самсона. Не для того, чтобы поплавать, как сказал маме, а чтобы поговорить с Адрианом. Я думал, что такой человек, как он, которому, хоть он никогда и не говорил об этом, пришлось очень много страдать из-за своей деформированной спины, мог бы помочь мне. Я взял велосипед и отправился в путь.

Но я не добрался до своей цели. Во всяком случае, не сразу. По дороге, проезжая мимо лесопильни, у входа, в рамке, где было написано «Древесина Обабы», я увидел Вирхинию. Как и следовало ожидать, она не задержалась внутри этой рамки, как это сделал Мартин в тот день, когда пришел сообщить нам о болезни Терезы. Она спокойно прошла по ней и продолжила свой путь. «А, это ты! – воскликнула она, когда я затормозил около нее. Она улыбалась всем лицом, не только глазами. – Сколько времени мы не виделись!» Она была права. Теперь я не поджидал ее, как раньше, когда она звонила в двери виллы «Лекуона».

Я прислонил велосипед к дереву. «Сколько времени прошло!» – повторила она. «Недели три-четыре», – сказал я. «Я думала, ты на меня сердишься, Давид». На лесопильне слышался шум станка, кто-то работал во внеурочное время. Я подошел к ней и вдохнул розовый аромат ее духов. «Как поживаешь, Вирхиния?» Она неожиданно положила руку мне на плечо и поцеловала в щеку.