Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

В то время мне было шестнадцать лет, я был ростом метр восемьдесят и весил девяносто килограммов. Однако это не помешало тому, чтобы удар Гипо резко отбросил меня к стене: он ударил со страшной силой и застал меня врасплох. Вначале инспектор сделал вид, что направляется к окну, словно намереваясь выкинуть журнал на улицу; но, уже стоя ко мне спиной, он внезапно обернулся и ударил меня в лицо слева, попав прямо в глаз.

Когда я поднялся на ноги, он стоял прямо передо мной, очень бледный. Он хотел мне что-то сказать, но не мог. Подняв правую руку, он грозил мне ею, левая была опущена. Журнал он держал, словно грязную тряпку, ухватив его за кончик большим и указательным пальцами.

Его вывел бы из себя любой ученик на моем месте; но то, что грязным злоумышленником – именно этим прилагательным он окрестил меня, обретя наконец дар речи, – оказался именно я, morrosko, приличный мальчик, выросший в чистой, простодушной провинциальной атмосфере, который ко всему прочему играл на фисгармонии в церкви, было для него невыносимо.

«Немедленно иди в часовню и жди там. Я должен поговорить с директором. Если он согласится, ты больше и ногой не ступишь в нашу гимназию». Я хотел ответить ему, заявить о своей невиновности; но я не мог последовательно мыслить, удар оглушил меня. И очень болел левый глаз.

Едва я вошел в часовню, мне на память пришла церковь в Обабе, в тот раз, когда я был заперт там с Лубисом и другими «счастливыми селянами» сразу после драки в Пальмовое воскресенье. К сожалению в случае с порнографическим журналом мне не удастся так легко отделаться. И виноват был Мартин. Я внезапно – боль в глазу выводила меня из себя – испытал ненависть к нему. То, что он совершил, было подло: промолчать, не признаться, свалить наказание на меня.

За этой первой реакцией последовала некоторая успокоенность. Если хорошенько подумать, понятно, почему Мартин не развеял недоразумение прямо в классе, когда Гипо был вне себя; но теперь он, без сомнения, разъяснит дело. Может быть, уже сейчас, в этот момент он все объясняет инспектору и директору гимназии, говоря в столь присущей ему манере, почти не размыкая губ: «Да, действительно, этот грязный журнал был в руках у моего друга, но десятью секундами раньше он был у меня, а еще двадцатью секундами раньше – у другого нашего товарища. Кто знает, кто его принес. Но наверняка не мой друг. Он не заслуживает наказания». И вполне возможно, Адриан решил пойти вместе с ним, рассчитывая на то влияние, которое он имел на директора благодаря своему художественному дару.

Боль в глазу не ослабевала, но в остальном я был теперь спокоен. Время от времени меня посещала мысль о том, что оба моих друга придут сюда вместе с Гипо и что инспектор объявит, войдя в часовню: «Все выяснилось». Но вопреки этим предположениям я услышал за дверью голос Анхеля. Он звучал очень возбужденно. «Где ты?» – крикнул он, заходя в часовню. Я поспешил ему навстречу. Я уже давно исключил его из своих сентиментальных списков, и во мне росло – не в круговерти демонов, как предсказывал приходской священник Обабы, а словно горчичное зернышко: медленно, неслышно, неудержимо – подозрение; но, несмотря ни на что, привязанность к нему еще преобладала. И теперь я хотел объяснить ему, что же произошло на самом деле, и еще чтобы он посмотрел мой глаз, распухший и нестерпимо болевший; доказательство несправедливости, жертвой которой я только что стал.

Едва приблизившись, Анхель залепил мне пощечину. Удар был несильным, но он попал в левую часть лица, Как и кулак Гипо, и причинил мне новую боль. «Бесстыдник! Ты просто отвратителен!» – закричал он, яростно толкая меня.

Директор поднес палец к губам. В отличие от инспектора, он был невысокого роста и мягок в обращении. Он не хотел, чтобы в часовне кричали. «Вы должны понять, мы не хотим, чтобы он оставался среди нас. Родители других детей были бы против», – объяснил он. «Никому не нужны гнилые яблоки в корзине», – вдохновенно изрек Анхель. Может быть, ему не хотелось портить отношения с монахом, а быть может, он вспомнил о том, что произошло, когда дочь полковника Дегрелы хотела купить лошадь, и теперь был рад унизить меня. «В любом случае мы зачтем ему этот год, и он сможет сдавать экзамены на степень бакалавра, – сказал директор. – В конце концов, учебный год уже заканчивается, и раньше он всегда был хорошим учеником».

Это было большое одолжение. В те годы ученики частных гимназий, каковой была и Ла-Салье, сдавали государственной комиссии экзамен, ставивший финальную точку в среднем образовании и одновременно предоставлявший право поступить на курс подготовки к университету. Это и называлось экзаменом на степень бакалавра. Не сдав этот экзамен, нельзя было продолжать учебу.