Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Я завидовал их свободе. Мне не было дозволено бесконечно продолжать свой путь, без устали скакать верхом; я не мог мечтать об уединенном; отрезанном от всего мира месте. На следующее утро начинался новый учебный год. Я должен был возвращаться на виллу «Лекуона».

Я выехал из дому, когда было еще темно, ровно в семь утра, и, раз сорок нажав на педали, оставил позади дом моих родителей и стройку на спортивном поле; нажав еще сорок раз, я миновал зону, где воздвигался новый квартал. Вскоре, на первом перекрестке, где шоссе пересекала дорога, ведущая к гостинице «Аляска», я присоединился к Терезе и Мартину, которые обычно поджидали меня там, чтобы вместе продолжить путь.

Как правило, мы приезжали на станцию без четверти восемь, примерно в то же время, что и остальные ученики из Обабы: Адриан, Хосеба, Сусанна и Виктория. Но те приезжали на такси, потому что Адриану нельзя было совершать физические усилия, и его отец владелец лесопильни, предпочитал такой способ передвижения, чтобы не отдавать сына в интернат.

Мартин с Терезой придавали большое значение этому различию и жаловались, что Берлино и Женевьева не дают им возможности приезжать -на машине. Я же предпочитал велосипед. Вращались педали; вращалось колесо со спицами; вращался генератор фонаря; езда была приятной. Она была еще более приятной, более уютной, когда дождь или град заставлял нас закутываться в плащи. Как правило, я использовал поездку, чтобы мысленно повторить то, что объясняли нам в классе преподаватели; и не только чтобы лучше знать предмет, но и потому, что, сосредоточившись на этом, я не замечал прилагаемого усилия.

Колеса поезда тоже вращались, как и колеса велосипеда, но с гораздо большим грохотом. Одновременно, перекрикивая грохот колес, мы, ученики, ехавшие в Сан-Себастьян, сгрудившись в последнем вагоне, мальчишки с одной стороны, девчонки – с другой, поднимали невообразимый шум и гам. Обычно, если не было какой-нибудь задержки, учащиеся гимназии Ла-Салье – Адриан, Мартин и я, из Обабы, и еще человек десять из других городков и селений – добирались до места назначения за полчаса, когда часы на станции показывали восемь двадцать пять.

От станции до гимназии было ровно «восемьсот семьдесят шагов», как уверял Кармело, мальчишка из нашей компании, у которого была мания все измерять, и мы преодолевали это расстояние, проходя сначала мимо казарм – сто сорок шагов, затем по кварталу бедняков – шестьсот, и, наконец, сделав сто тридцать самых трудных шагов, достигали вершины холма, на котором высилось здание гимназии. Запыхавшись, мы наконец входили в длинную галерею второго этажа, где выстроились, «словно солдаты», как любил говорить тот же Кармело, двери классов. К тому времени уже обычно было без двадцати девять, и инспектор гимназии, монах, которого мы звали Гипо, или Гиппопотам, открывал перед нами дверь всегда с одним и тем же упреком: «Сегодня вы опять опоздали. А вот Агирьяно уже давно сидит за своей партой».

Агирьяно, живший в деревеньке неподалеку от Обабы, был членом команды гимназии по легкой атлетике. Он ехал на том же поезде, что и мы, но, едва сойдя на станции, бросался бежать, потому что, как он говорил, ему надо было тренироваться. «Но мы же не спортсмены. Мы нормальные», – сказал как-то Мартин. Ответ был весьма двусмысленный, поскольку в гимназии Агирьяно имел славу человека, у которого не все в порядке с головой. Это был единственный раз, когда инспектор улыбнулся.

Учебный 1964/65 год, шестой курс обучения на бакалавра, был для меня труднее всех предыдущих. Мне не удавалось получать удовольствие даже от езды «на велосипеде. После лета, проведенного в Ируайне, коридоры и аудитории Ла-Салье казались мне слишком темными; мои одноклассники – чужими как никогда; наши споры – между учащимися из города и из поселков существовало заметное соперничество – банальными, незначительными. Кроме того, мне так и не удавалось избавиться от образа отвратительной пещеры, которую мне демонстрировали мои вторые глаза.

Недели следовали за неделями, монотонно, без какого-либо разнообразия. По понедельникам у нас были контрольные по математике – на языке Ла-Салье «сложение»; по вторникам – по физике и химии; по средам – по философии, по четвергам – по литературе и истории искусств; в пятницу выставлялись оценки за неделю, и мы поднимались на классные подмостки, образуя ряды: лучшие – впереди, худшие – позади; по субботам мы приходили немного позднее и в часовне служили мессу, во время которой я играл на фисгармонии. По воскресеньям, снова отыграв на фисгармонии – на этот раз в церкви Обабы, я шел в кино с Адрианом, Мартином и Хосебой, а в солнечные дни отправлялся в Ируайн, чтобы немного побыть с Лубисом. Так и проходила моя жизнь, неделя за неделей: колесо, вращавшееся гораздо медленнее велосипедного или паровозного. Поистине тяжелое колесо, будто мельничный жернов. Я словно выхватывал фрагменты времени и крошил их.