Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Хосеба поставил мне на колени аккордеон. «Так как, ты говоришь, называется пьеса, которую посоветовал тебе исполнять Лубис?» – «Пагочуэта». Адриан снова закричал: «Что за новое преступление ты планируешь, Мэнсон?» Хосеба несколько раз хлопнул в ладоши. «Адриан, друзья, подруги: пожалуйста, немного тишины. Давид исполнит нам сейчас Пагочуэту». – «Если вспомню», – сказал я. «Это совсем не важно, Давид, – улыбнулся Хосеба. – Публика на этой террасе в любом случае будет тебе аплодировать». Сусанна с Маркизиком уже встали, собираясь уходить. «Хорошего сна господам маркизам!» – сказал им на прощание Адриан.

По существовавшему обычаю, аккордеонист ужинал в кафе после того, как посетители танцев расходились по домам. Так всегда делал Анхель, так в то лето 1970 года делал и я, приглашая к тому же своих Друзей, Хосебу с Адрианом, а время от времени и Лубиса, который обычно приводил с собой Панчо – «чтобы тот не удрал от него к француженкам», говорил Адриан. Посещал эти вечеринки и Мартин, хотя он допоздна работал в своем клубе на побережье и возвращался в гостиницу, когда мы уже принимались за десерт или пили кофе.

Мы обычно задерживались на террасе до самой ночи, поскольку было очень приятно сидеть там, внимая истине и лжи, что приносил нам южный ветер после долгого дня: «Лучше не принимать жизнь всерьез. Лучше радоваться. Лучше беззаботно есть и пить, вести дурацкие беседы и курить с единственной целью выпускать дым». Мы следовали этому совету и ели рыбу и салат, пили пиво и вино, курили папироски Хосебы с медовым ароматом или американские сигареты, которые нам приносил Мартин, и все это мы делали лениво, погасив почти все огни на террасе, чтобы не привлекать насекомых.

Однажды августовской, ночью – скорее всего, это было третье воскресенье месяца, ночь была особенно теплой, – несмотря на то, что огни почти не горели, нас вдруг окружили насекомые, похожие на стрекоз, но такие медлительные и тяжеловесные, что казалось, они не в состоянии держаться в воздухе. Когда какое-нибудь из них садилось на стол, Адриан накрывал его широкой пивной кружкой: он накрывал его, держал довольно долго взаперти и наконец, когда казалось, что насекомому начинает не хватать воздуха, поднимал кружку и выпускал его наружу. Панчо вскоре стал делать то же самое, но он слишком долго держал их в заточении: насекомые под кружкой погибали.

«Хватит, Панчо!» – закричал на него Лубис С ним происходило то же, что и со мной: он ощущал удушье насекомого, словно сам находился под кружкой. Я решил, что следует что-то придумать, чтобы изменить настроение; в противном случае Адриан с Панчо так и будут продолжать развлекаться. «Кому бы вы дали титул Мисс Обаба?» – сказал я, беря в руки газету, забытую кем-то на стуле. На последней странице большими буквами был набран заголовок, возвещавший: «Соледад Эррацурис. Басконка по происхождению может стать Мисс Вселенной».

Все уставились на меня. «Решение не такое уж простое. Нам следовало бы обсудить это», – сказал Хосеба, догадываясь о моем намерении. «Пусть крокодильчики скажут свое слово», – вмешался Адриан, беря мою шляпу от Хотсона и отгоняя ею насекомых, по-прежнему вившихся вокруг стола. «А я знаю», – сказал Панчо. «Что это ты знаешь?» – спросил его Адриан. «Я знаю, какие девушки хороши». – «Хороши для чего?» Лубис поднял перед Адрианом руку. «Если мы оставим Панчо в покое, нам всем будет лучше», – сказал он. Хосеба изобразил на лице усталость: «Лубис прав. Ты слишком повторяешься». Адриан прикрыл лицо шляпой: «Простите, друзья. Как гласит одна очень мудрая поговорка, горбатого могила исправит. У нас это в крови». – «Пожалуйста, оставьте споры для другого раза. Давайте обсудим вопрос о Мисс Обаба», – сказал я.

Грегорио подошел, к нам спросить, не хотим ли мы чего-нибудь еще, поскольку было уже поздно и он собирался закрывать кафе. Он обратился не ко мне, хотя аккордеонистом и хозяином стола был я, а к Хосебе с Адрианом. Он все еще не простил мне встречи с Терезой здесь, в гостинице, четыре года назад. «Всем джин-тоник», – сказал Адриан. «Мне и Панчо два сока, – поправил его Лубис. – Панчо принимает таблетки, и ему нельзя алкоголь». Грегорио направился внутрь кафе. «Принеси бумагу и ручку пожалуйста», – попросил его Хосеба, когда он уже скрывался в дверях.

Джин-тоник, соки, лист бумаги и ручка появились на столе. «Что вы думаете о Паулине? – спросил Хосеба, отхлебнув глоток джин-тоника. Бокал был высоким, и в нем плавал ломтик лимона. – Это новое платье, в котором она была сегодня, не закрывает ей колени, – добавил он. – Они мне показались очень красивыми». Мы начали спорить по поводу достоинств Паулины. «На какое место в списке вы бы ее поставили?» – спросил я наконец. «На двадцать третье?» – предложил Адриан, обмахиваясь шляпой. Мы с Хосебой выразили протест и решили, что она должна быть в десятке самых красивых девушек Обабы. «Тогда на восьмое?» – спросил я. «Шестое место», – сказал Хосеба. Панчо поднял руку, как это обычно делают в младших классах: «Девятое». – «А ты, Лубис? Что скажешь?» Лубис пожал плечами. Он не хотел высказывать никакого мнения. «Я согласен с Панчо. Поставим ее на девятое место», – положил я конец спорам. Имя Паулины и соответствовавший ей номер были записаны на бумаге.