Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Эта масса постепенно словно бы погружалась в сон – так в момент наибольшего равновесия застывает волчок. И тогда долина Обабы казалась спокойной и умиротворенной, и таким же спокойным и умиротворенным казался отель «Аляска». Часы показывали половину одиннадцатого. Тогда я выбирал какую-нибудь модную мелодию – летом 1970 года это был Казачок – и завершал ею танцы. Масса, это единое тело, встряхивалась, распадалась. Некоторые танцоры спешили домой; остальные оставались до самой ночи, кружась и подпрыгивая в своих черных туфлях, коричневых туфлях, белых туфлях.

Иногда я тоже будто погружался в сон, глядя поверх голов танцующих, поглощенный созерцанием пейзажа. Вначале долина Обабы была зеленой и свежей; потом, там, где горы и холмы словно охраняли маленькие, деревушки и отдельные домики, она становилась мягкой и нежной; а в самом конце, подходя к горам, обращенным в сторону Франции, казалась синеватой и бесплотной.

С наступлением темноты долина казалась более укромным местом, чем при свете дня. Загорались огни домов и поселков, и вся она заполнялась желтыми пятнами. Не прекращая игры на аккордеоне, я охватывал взглядом эти желтые пятна: сначала огни Обабы, потом лесопильни и сразу за ними – огни дома Вирхинии.

С моряком, за которого вышла замуж Вирхиния, в океане у Новой Земли произошел несчастный случай, и он уже более двух лет числился без вести пропавшим. Теперь она снова жила в своем домике у реки, на противоположном берегу от спортивного поля и, по словам моей матери, пребывала в подавленном состоянии духа. «Поскольку тела так и не нашли, считается, что траур не закончился. Поэтому она всегда ходит в черном или сером. Недавно я заговорила о том, чтобы сшить ей платье зеленого цвета, так она принялась плакать». У мамы, когда она рассказывала об этом, на глаза навернулись слезы.

Вирхиния теперь работала в кафе в новом квартале, и там я обычно видел ее, когда приезжал в Обабу провести конец недели или на какой-нибудь праздник. Как правило, я шел туда во время завтрака, когда кафе заполнялось клиентами, и сидел там, глядя, как она ходит взад-вперед – с булочками, с кофе – по другую сторону барной стойки. Наконец наступала моя очередь: она возникала передо мной и улыбалась мне. Особым образом – так мне, по крайней мере, казалось, – но как бы издалека, словно воспоминания о том времени, когда наши взгляды скрещивались в церкви Обабы, давно уже стали засушенными, цветами, картинками из прошлого. «Как там в Сан-Себастьяне, Давид?» Я что-то ей отвечал, и она приносила мне кофе или то, что я просил.

Были случаи, когда мы оставались в кафе вдвоем. Теперь у нее была очень короткая стрижка, и слегка волнистые волосы полностью открывали лицо: лоб, темные глаза, маленький нос, губы. Крестьяне Обабы сказали бы: «Вирхиния сейчас очень красивая». В таком же смысле, считая красоту состоянием, которое может как улучшаться, так и ухудшаться, я бы добавил: «Это правда, Вирхиния. Ты красивее, чем четыре года назад». Но я так никогда и не произнес этого. И ничего такого, что могло бы ей понравиться. Этому мешали образы, которые создавало мое воображение: судно терпит кораблекрушение; в комнате плачет женщина; звонит телефон и некий голос сообщает: «Тело все еще не обнаружено».

Иногда все менялось. Трагические образы у меня в голове рассеивались и заменялись другими – более простыми, более сильными, – возникшими под воздействием желания. Тогда я видел ее обнаженной, видел и себя касающимся ее груди, ее живота, ее бедер. И тогда меня охватывал страх; я боялся, что стоит мне открыть рот, как из него вырвутся слова, которых я не должен произносить: «Вирхиния, ты красивее, чем четыре года назад, пожалуйста, пойдем со мной». Я оставлял деньги за то, что съел, на стойке и уходил из кафе. Адриан сказал бы с полным на то основанием: «Если твой крокодильчик не укусит ее как следует, он сойдет с ума».

Я отводил глаза от желтого пятнышка, от света дома Вирхинии, и возвращался к танцам. Я видел перед собой обнимающихся людей; видел Опина с Убанбе, болтающих с компанией девушек; видел Хосебу с Адрианом, которые что-то пили на террасе, а иногда и Лубиса. Я завидовал им. Мне казалось, что они действительно живут в настоящем, живут летом 1970 года, и все, что они пережили раньше, уже давно исчезло из их сознания и их сердец; что прошлое было для них лишь некими флюидами, которые скользили по их душам, не задерживаясь там. Моя же душа продолжала оставаться комком вязкой каши. Ненависть, которую я испытывал к Анхелю, омрачала мои добрые отношения с матерью и время от времени уносила меня в мерзкую пещеру, как в ту пору, когда мне было четырнадцать-пятнадцать лет. А моя любовь к Вирхинии отрезала мне путь к другим женщинам. У меня уже не было привычки составлять сентиментальные списки, но, если бы я занялся этим, Вирхиния, несомненно, стояла бы на первом месте. Были и другие женщины, которые тоже меня привлекали, – например, Сусанна, Виктория, Паулина или мои приятельницы по ВТКЭ, – но они не годились для этих списков. Они скорее подходили для списков крокодильчика.