Кэтрин Хайд - Пурпурное сердце

Но я не хочу быть злопамятным.

То были тяжелые времена, должен признать, и нам обоим досталось. Может, и больше положенного. Иногда, исполняя свой долг, мы просто не задумывались о том, что совершаем невозможное. Мне бы кто раньше открыл на это глаза, но прошлого не вернешь и не исправишь.

Просто когда мы садились кружком и делились друг с другом сокровенным, как это бывает на войне, я чаще рассказывал не о своей единственной возлюбленной, а истории про других людей. Пусть их было и не так много, но Эндрю это бесило. Ну что я мог поделать?

Мысленно обращаясь к прошлому, я почему-то вспоминал именно то, что было недоступно пониманию Эндрю. Скажем, я видел себя сидящим на пирсе, как я достаю из бумажного пакета черствый хлеб и кормлю чаек.

Вот где я сейчас.

Они кружат над моей головой, зазывая меня с собой. Я бросаю кусочки хлеба, а птицы камнем падают вниз, хватая их на лету. Мне нравится, как они кричат, потому что этот крик предназначен только мне и никому другому. Интересно, что бы вы сказали, если бы меня тоже звали Сигалл. [2] Сигалл — от англ. seagull, где sea — море, a gull — чайка. Букв. — морская чайка.

Или же я вспоминаю, как иду в отцовский магазин на работу, а мимо меня по улице едут в пикапе знакомые ребята. Они спрашивают, не хочу ли я прокатиться. Я запрыгиваю в кузов. Лето стоит жаркое, в семь утра уже нечем дышать. При движении ветерок приятно обдувает мне лицо — это единственное спасение.

У меня в рукаве рубашки припасены сигареты «Лакки», и я закуриваю, прикрывая пламя обеими руками. Потом откидываюсь на борт кузова и устремляю взгляд в голубое небо, краем глаза наблюдая за тем, как ветер сносит пепел с кончика сигареты.

Не знаю, как объяснить, но я чувствую себя живым, как будто мир — вот он, прямо передо мной, и я могу видеть все сразу, осязать его, чувствовать его запахи. Небо кажется таким огромным, как никогда прежде. Я буду желанным гостем в этом мире, если захочу.

Признаюсь, я бы никогда не рассказал ни о чем подобном Эндрю. Он бы, опять разозлившись, сказал: «Если бы меня любила такая девушка, я бы ни о чем другом и не думал. Мысленно я был бы только с ней».

Ему повезло, что я умер.

Впрочем, он прав. Ведь образ любимой девушки, воспоминания о ней должны бы были морально поддерживать меня, служить некоей спасительной отдушиной.

Как после смерти Бобби.

Разве я вам не рассказывал? Ну о том, что меня после этого вырвало. Нет ничего хуже, когда тебя выворачивает наизнанку, в то время как Бобби мертв, а наше шоу продолжается, и ты должен делать вид, что все идет по плану.

Мне жаль, что приходится говорить об этом, но, увы, по-другому нельзя.

Я нахожусь в лагере, всю ночь не могу заснуть, хотя и умираю от усталости. Опять идет дождь. Этот остров, похоже, способен впитывать в себя по десять дюймов осадков ежедневно. Измерения не я проводил. Говорят, эта цифра появилась в те дни, когда здесь высадилась Первая дивизия морской пехоты. Джипы увязли в слякоти по самые фары, так что потребовалось три дня, чтобы их вытащить.

А мы пытаемся спать в таком море грязи.

Москиты кусают меня даже сквозь сетку, и все мы знаем, что они разносят малярию.

Каждый раз, закрывая глаза, я вижу лицо Бобби. Думаю о том, что завтра либо я, либо Эндрю будем вот так же смотреть в небо остекленевшими глазами.

Эндрю лежит рядом, но будет лучше, если я не скажу ему о своей полной растерянности.

И разве это возможно, чтобы в такие минуты мысли молодого солдата были обращены к девушке?

Единственное, о чем я моту думать, так это о том, как сижу на кухне у матери и вдыхаю аромат свежеиспеченного пирога. Я думаю о материнских волосах, которые мягкими волнами обрамляют ее лицо, о ее длинных юбках, в складках которых я прятался будучи трехлетним мальчишкой. Я представляю, как она отрезает мне большой кусок пирога и спрашивает, как я сегодня пробежал дистанцию. Или о том, был ли у нас сегодня матч. Или о наших с Эндрю планах на вечер.

Иногда я думаю о настоящих сигаретах «Дакки», а не о той отраве, которую нам дают, и о «кока-коле» в жестяной банке, которая так удобно помещается в руке.

И о своем маленьком песике, дворняге Никки, о том, как он обрадуется и завиляет хвостом, когда я вернусь домой.

Если вернусь.

Иногда я думаю о Мэри Энн. Чаще всего о том, что она заслуживает большего. Поражаясь тому, как она могла отдать всю свою любовь такому бестолковому парню, как я.

Думается, я просто не понимаю многого. Я хочу. И могу это сделать, но столько на словах.