Вильям Козлов - Время любить

— Что это на меня нашло? — кисло улыбнулась Ирина Тихоновна и даже провела ладонью по лбу. — Я учу, как жить, великого знатока нашей современной жизни! Непризнанного классика!

— Что еще ты хотела мне сказать? — холодно спросил Казаков. Ему надоело это бесполезное препирательство. И он тоже удивлялся: чего это на нее сегодня нашло?

— Ты не возражаешь, если я завтра увезу отсюда стереосистему «Сони»? — отводя глаза в сторону, спросила она. — У тебя все-таки остается машина.

— Бери из дома все, что хочешь, — равнодушно заметил он. Ему вдруг стало скучно; если до сей поры ее слова не то чтобы его больно ранили, но, по крайней мере, задевали за живое, то сейчас все скользило мимо.

— Оля будет против, но ты, пожалуйста, скажи ей, что с первого же гонорара купишь другую, более современную… Сейчас в моде такие переносные комбайны.

— Скажу…

— И еще одно… — Ирина Тихоновна замялась. — Ты не дашь мне четыре тысячи? Мы с Ильей решили поменять его «Москвич» на последнюю модель «Жигулей»? «Семерка», что ли? Ну, знаешь, такие, с пластмассовым бампером?

— Не знаю… Деньги я смогу тебе дать лишь после Нового года.

— Ну вот и все, — сказала она с явным облегчением. — Хорошо, что мы понимаем друг друга с полуслова… Я думаю, мы сможем остаться хорошими друзьями…

— Я так не думаю, — резко ответил он.

Она повертела пачку сигарет в руках, хотела закурить, но, взглянув на Вадима Федоровича, снова убрала ее в сумочку. Чай она так и не выпила, молча смотрела в окно, за которым колыхалась осенняя ленинградская ночь с тусклыми огнями за Фонтанкой. И он вдруг как бы по-новому увидел свою бывшую жену: женственность еще сохранилась в ее фигуре, осанке, но лицо приобрело новые, жесткие черты. Уголки губ опустились, отчего выражение круглого лица сделалось усталым, недовольным, в глазах появился не свойственный ей раньше холодный блеск. Былая женственная мягкость, которая больше всего привлекала Казакова в жене, уступила место мужскому волевому началу. Вспоминая Илью Федичева, стоявшего полураздетым, с подсвечником в руке на подоконнике в мастерской на Литейном, его отвислую безвольную нижнюю губу, женственную округлость расплывшейся фигуры, Вадим Федорович подумал, что в новой, по-видимому Ириной созданной, семье главой будет она сама. Это для Казакова был самый ненавистный тип семьи: глупая активная жена и муж-подкаблучник, смотрящий ей в рот…

— Ты сам понимаешь, оставаться мне здесь неудобно… — поднимаясь с желтой деревянной табуретки, сказала Ирина Тихоновна.

— Как будто я тебя задерживаю…

Скрипнула дверь, и показалась растрепанная светловолосая голова дочери.

— Милые родители, — пропела она, — а как нас, своих бедных деток, будете делить?

— Вы с Андреем уже выбрали, с кем вам быть, — сухо сказала Ирина Тихоновна.

— Для Андрея это будет такой удар! — притворно закатила вверх глаза Оля. — Он не поверил, что ты на это всерьез решилась…

— Не придуривайся! — грубо заметила мать. — И тебе и Андрею наплевать на меня.

— Зачем ты так, мама? — укоризненно посмотрела на нее Оля. — Мы тебя тоже любим…

— Тоже… — покачала головой Ирина Тихоновна.

— А этот твой толстячок… Федичев не будет нас с Андрюшей обижать, если мы приедем к вам в гости? — детским голоском спросила Оля. Вадим Федорович с трудом сдержался, чтобы не прыснуть: очень уж у нее была при этом уморительная рожица.

— Чуть не забыла, — метнув на нее сердитый взгляд, вспомнила Ирина Тихоновна и полезла в кожаную сумочку. — Вот, подпиши заявление. И еще вот эту бумагу…

Вадим Федорович пошел в кабинет и, не читая, — он даже очки не надел, — подмахнул оба отпечатанных на машинке листка.

Ирина Тихоновна аккуратно сложила их, спрятала в сумочку, потом повернулась к дочери:

— Ты думаешь, я была счастлива с твоим отцом? Это вам нравилось, что он не влезает в ваши ребячьи дела, а каково было мне? Он и моими делами никогда не интересовался…

— Папа очень много работает… — вставила дочь.

— Я хочу хотя бы чуточку обыкновенного бабьего счастья, — продолжала Ирина Тихоновна. — И не вам меня осуждать за это… — Она все-таки не выдержала и заплакала.

Оля подошла к матери, достала из кармана ситцевого халатика платок, протянула ей.

— Мама, будь счастлива, — совсем другим, проникновенным голосом произнесла дочь.

Ирина Тихоновна привлекла ее к себе и еще сильнее зарыдала. Оля молча гладила мать по пепельным волосам, вытирала тыльной стороной ладони слезы на ее щеках.