Ник Хорнби - Как стать добрым

Высокопарные слова, завершившие проникновенную речь защитника обездоленных, видимо, были призваны расшевелить публику.

— А у вас самого найдется лишняя комната? — раздался голос из толпы.

— Само собой, — ответил Дэвид. — Иначе как бы я посмел обратиться к вам с таким предложением? Как я могу понуждать вас к тому, на что сам не готов?

— Можно уточнить, мальчика или девочку, и где мы его разместим? — Этот вопрос исходил от дамы из задних рядов, которая уже содержала двух детей, духовного гуру и мужа, утратившего желание трудиться.

— Это мы выясним, когда привезем бездомных сюда и как только будет составлен список добровольцев, — заявил Дэвид. — Итак, кто желает принять участие?

Поднялись четыре руки.

— М-да, маловато. Мне нужно больше.

Поднялась еще одна рука, но эта уже точно была последней.

— Ну ладно. Половина сейчас, половина потом.

Странно, однако комната моментально взорвалась аплодисментами, и я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, какие обычно подступают в самом конце сентиментальных мелодрам.

ГудНьюс с Дэвидом повели Пятерку Избранных в кабинет, который, видимо, и предполагалось передать под благотворительную спальню, в то время как остальные остались ждать в гостиной. Все это напоминало свадебную церемонию в церкви, когда жених удаляется с невестой и свидетелями подписывать документы, а остальные стоят в ожидании, в полном неведении, чем заняться. (Может, в этот момент надо было спеть какую-нибудь песню? Вполне уместно. Вот и мы могли сейчас завести хором что-то вроде «Ты обрел друга» или «Ты никогда не будешь одинок» — что-нибудь из репертуара, где светское перерастает в духовное.)

Итак, записались добровольцами:

1. Саймон и Ричард, «голубая семейка» из дома под номером 25.

2. Джуд и Роберт, бездетная пара из «тех, кому за тридцать» — точнее, уже под сорок. Говорили, они пытались взять ребенка на воспитание, но отчего-то не получилось. Они жили в доме под номером 6.

(Как видите, очередь на детей выстроилась совсем не из случайных людей…)

3. Роз и Макс, наши соседи напротив, в доме под номером 29. О них я почти ничего сказать не могла, потому что эта пара появилась у нас совсем недавно, кроме: 1) у них была дочка — сверстница Молли и 2) как раз накануне своего «обращения» Дэвид рассказывал, что видел Роз в автобусе с газетой — она читала его рубрику и смеялась, так что, возможно, ее порыв был неслучаен.

4. Уэнди и Эд, пожилая пара из дома номер 19. Они всегда останавливались поговорить, когда мы выходили с детьми на прогулку. О них мне тоже было почти ничего неизвестно, кроме того, что у них имелись отдельно живущие взрослые дети.

5. (Самая потрясающая кандидатура) Мартина, престарелая (ну эта уже точно не «пожилая» — ей за семьдесят) чахлая дама, приезжая, из Восточной Европы, одиноко живущая в доме номер 21. Меня всегда поражало, как можно, сорок лет прожив за границей, не выучить толком языка. Для меня в этом есть нечто непостижимое. Так что одному Богу известно, для чего она записалась в добровольцы — возможно, она просто неточно поняла Дэвида, и тогда впереди ее ждал сюрприз.

Ко мне сквозь толпу пробралась женщина, которой я в жизни не видела, и участливо коснулась руки:

— Ваш муж — поразительный человек, — сказала она.

Смолчав, я ответила любезной, слегка кривой улыбкой.

До постели мы добрались уже глубоко за полночь, но Дэвид был слишком взвинчен, чтобы сразу заснуть.

— Пусть только пятеро — все равно неплохо, как думаешь?

— Это просто замечательно, что нашлись хотя бы пятеро, — ответила я совершенно серьезно, потому что в душе рассчитывала на полный провал его надежд, позор, унижение и, в результате, конец этой истории с беспризорными.

— В самом деле?

— Ты что, правда надеялся, что сможешь уговорить десятерых?

— Не знаю. Могу сказать только одно: когда я думал обо всем этом накануне, сомнения мне даже в голову не приходили.

Вот так. Таков стал Дэвид после знакомства с ГудНьюсом. «Сомнения мне даже в голову не приходили». Я хотела сорвать кампанию Дэвида по спасению мира и установлению всеобщей любви, но для этого мне надо было научиться говорить с ним в понятиях его собственной логики, философии и языка. Ведь передо мной был не нытик-обозреватель, ведущий скабрезной газетной рубрики, а новый, одухотворенный и переродившийся человек. Он уже не имел ничего общего со своим таблоидом, со своим торжествующе циничным романом и, наконец, с презренным существованием путем добывания денег пером. Естественно, я бралась за непосильную задачу: все мои попытки заранее были обречены на провал. Я не могла спорить с Дэвидом на его языке. Это было все равно что пытаться дискутировать с Платоном на древнегреческом.