Чума в Бедрограде

От слишком долгого стояния под дверью аудитории в голове опять начиналась тотальная стагнация, и Дима дверь решительно открыл.

Как и многие рабочие аудитории медфака, эта была разделена на две части: маленькая комнатка-коридорчик с полутора десятками стульев (сейчас — стопками вдоль стены) и просторная лаборантская с разнообразными увлекательными приблудами, о назначении некоторых из которых Дима даже что-то знал (вон той спиралевидной хренью проводят нетривиальную возгонку йода, хотя как возгонка может быть нетривиальной, Дима уже, увы, не был в курсе). В стене между первым и вторым помещениями располагалось огромное окно.

По задумке здесь будущие фармацевты должны строчить конспекты, созерцая опыты за стеклом. Проводимые высококвалифицированным специалистом, разумеется.

Попельдопель работал в точно такой же аудитории.

Вернее, такой же, да не такой же: у него на придвинутом к окну столе лежали бумажки, бумажки, десяток изрисованных заявок на гранты, пучок твири на всякий, список студентов с твирью, список студентов из-под твири в нехорошем состоянии, лирическое эссе о пользе шоколада в стрессовой ситуации (в какую-то столичную газетёнку надумал тиснуть — обстоятельства, мол, вдохновили) и прочий творческий беспорядок.

У Шухера на столе лежала аккуратно заложенная книжка («Мировой научно-фантастический вестник», ознакомился Дима) и стояла немалых размеров чашка, в которой приятно коричневело что-то горячее, солёное, с лучком и явно полное питательных элементов.

Всё, больше ничего на его столе не было.

У каждого свои методы работы.

Шухеровский, например, подразумевал постоянное присутствие при любом процессе. Поэтому, заметив Диму через окно, он махнул ему рукой — мол, не лезьте, сейчас сам подойду.

Содержимое чашки манило.

Наверное, не стоит выпивать суп человека, которому пришёл рассказать о гибели его дочери, подумал Дима. Подумал-подумал, да и опрокинул в себя половину чашки рывком.

Шухеру же всё равно будет всё равно.

На обложке «Мирового научно-фантастического вестника» было изображено нечто то ли плавательное, то ли даже летательное, но явно очень металлическое. Залпом допив шухеровский суп, Дима невольно потянулся к журналу.

Просто вот так стоять — не лучший план.

« Дело, как все и ожидали, закончилось выстрелом, даже двумя. И если первый только заставил споткнуться, то второй, кажется, окончательно уничтожил хорошего человека».

И это, значит, наше предсказание на ближайшее будущее?

Тогда всё отлично, Диме нечего беспокоиться.

(И вообще, просроченное какое-то предсказание, наверняка ж про Сепгея Борисовича, если хороший-то человек.)

В руку сама собой упала закладка — кривая полоска картона с феноменально кривой ёлочкой.

В феноменально хорошем состоянии.

Не нужно, в общем-то, обширного количества пядей во лбу, чтобы всё понять.

Диме почему-то представилась не Бровь, лепящая зелёные треугольники маленькими неловкими руками (или, судя по результату, ногами), и даже не Шухер, с нелепой бережливостью хранящий сей артефакт год за годом, а всё-таки Бровь, но прознавшая об этом и такая —

Очень возмущённая, но немного довольная.

— В-вы ч-чего-то хот-тели?

Хотел.

Запоздало подумалось, что надо было, наверное, вытащить из ближайшей стопки стул, предложить — все кругом столько раз говорили о слабом сердце Шухера, что стул оказался бы даже не радиопостановочным штампом (ну не знает Дима, не знает, как это делается!), а вполне естественной мерой.

— Мне нужно вам кое-что сказать.

Шухер смерил чашку из-под супа крайне раздражённым взглядом, высказываться на её счёт не стал.

— К в-вашим услугам.

Так как же это делается? «Вы только присядьте»? «Возможно, вы и сами догадываетесь» (щас, догадывается он)? «Примите мои искренние»?

— Бровь умерла.

Шухер не шелохнулся и не изменился в лице, только халат на его довольно субтильных плечах повис чуть более дрябло.

— П-п-простите?

Вот не просил же никто Диму, не гнал, он сам решил, что должен, и что именно он, а ведь не умеет.

— Бровь, ваша дочь, погибла. Её убила Бедроградская гэбня.

Шухер снова не шелохнулся, только лицо его вдруг стало очень-очень глупым.

— Я в-в-вас не п-понимаю.

Дима мужественно не отвёл глаза.

— Думаю, понимаете. Бровь… играла важную роль в нынешних событиях — она была единственным свидетелем обвинения против Бедроградской гэбни. И мы… мы не уберегли её.