Чума в Бедрограде

Гуанако сказал, что на встречу с Социем Диме ходить незачем, и оказался прав, как обычно. Более того, пошёл сам. Опознал случайно брошенную фамилию, не смог упустить шанса поиздеваться над бывшим командиром.

Гуанако пошёл сам, и всё сложилось более чем прекрасно (все выжили). Выжили и даже рассказали друг другу почти всю правду — кроме душещипательной истории о том, как Дима погиб в степи.

Это Гуанако, значит, так оберегает.

(Он оберегает, а Загробная гэбня записывает в протокольные бланки!)

Замечание для галочки: Гуанако всегда оказывается прав, а это означает, что Дима и правда погиб в степи, а всё происходящее — его предсмертная галлюцинация.

Или посмертная.

Загробная гэбня записывает в протокольные бланки.

А ещё Соций с Гуанако сделали что? Правильно, договорились об очередной встрече! Это, наверное, нормально в большой политике, но всё-таки потрясающе нелепо. Нет бы прямо сразу составить график, расписать посещения и всё такое.

Встреча должна состояться между Бедроградской гэбней и «реальной властью Университета» в любом количестве. Без охраны, при оружии, чисто по-пацански, раз и навсегда, третий раз — юбилейный, а наутро выжившие дружно отправятся любоваться на годовщину Первого Большого.

Чисто, честно, по-пацански, только Ларий, услышав об этом, сразу и прямо сказал: он, во-первых, не понимает значения термина «реальная власть», а во-вторых, никуда не пойдёт при оружии, пока не имеет права его носить. Оружия-то и нет, а если найти, то даже во всей этой полной хитросплетённых интриг истории Бедроградская гэбня не погнушается таким простым и очевидным способом арестовать его на месте. Так что просто нет, и пусть его считают трусом.

Можно уговорить Охровича и Краснокаменного выпустить из-под замка нашедшегося Максима, но того на встрече с «реальной властью» попросту засмеют. Сами Охрович и Краснокаменный и пошли бы, наверное, только кто ж ходит вдвоём против четверых.

Дима хотел было подумать мысль о том, до каких пучин заунывного абсурдизма докатилось всё происходящее, когда почти что в лоб ему ударила дверь кафедры вирусологии, куда принесли Диму решившие поразмяться ноги.

В соседней с ней аудитории прямо сейчас работает Шухер.

Гуанако пошёл на встречу с Социем, и всё сложилось прекрасно, Соций ответил на все вопросы. Дима пошёл к аудитории рядом с кафедрой вирусологии, и всё сложилось прекрасно, он благополучно преодолел пятьдесят метров и даже ничего не сломал себе в процессе.

Вот только в обоих случаях победы на самом деле не хотелось.

Потому что Соций ответил на все вопросы.

Дима уже сказал Ройшу. Это было страшно и как-в-радиопостановке, потому что только в радиопостановках рассказывают о «гибели кого-то небезразличного» и «приношу соболезнования» (мешками). Но Ройш засел в своём доме, а у Димы вот никак не было времени дотуда доехать, поэтому он позвонил, хоть такие вещи и не говорят по телефону (если верить всё тем же радиопостановкам, за пределами которых такого попросту не бывает).

«Гуанако поговорил с Социем», — сказал Дима молчанию в снятой трубке.

«Я знаю», — ответил Ройш.

«Применялись психические атаки и психотропные вещества, так что Соций поведал немало. В общем-то, всё, что нас интересовало», — сказал Дима.

«Я знаю», — ответил Ройш.

«Тебе уже звонили?» — спросил Дима.

«Ты можешь меня чем-нибудь удивить?» — спросил в ответ Ройш.

«Нет», — сказал Дима.

Ройш помолчал, и Дима был готов поклясться, что услышал, как тот сглотнул.

«Я знаю», — сказал он наконец всё тем же ровным голосом и повесил трубку.

Но Ройш не врал, Ройш знал. Возможно, произошедшее заставит его выпить второй в жизни бокал вина, но он знал.

А Шухер — нет.

Это всё въевшееся в руку «Вороново крыло». Если бы не оно, Диме не пришлось бы стать вестником страданий на этой грешной.

Если бы не оно и не тот факт, что, когда Гуанако пересказал ответы Соция, Дима кивнул и промолчал. И ему очень хотелось заплакать, или разозлиться, или расхохотаться, или что угодно, он даже закрыл глаза и попытался визуально представить — но не получалось, эмоций просто не было, выгоревшая степь внутри, и вместо сердца — безглазый, беззубый, беззлобный младенец, мягкий, как то, что скрывается за перемолотыми рёбрами —

Дима моргнул.

Может быть, если он расскажет Шухеру, ему станет чуточку тяжелее — достаточно, чтобы лопнуло, наконец.

(Потому что Дима ради Гуанако готов, наверное, на всё, но превращаться мозгами в Габриэля Евгеньевича — всё-таки нет, а внутренние степи — это что-то из его репертуара.)