Майкл Корда - Бессмертные

— Мне кажется, в этом платье вы через забор не перелезете, — как всегда ворчливо заметил он, но она уже привыкла не обращать внимания на его недовольный тон.

— При чем тут забор? Я думала, мне придется взбираться по пожарной лестнице. С этим я справлюсь! — Она выбрала свой наряд, чтобы доставить удовольствие Джеку, а не преодолевать препятствия. — Правда, замечательно, что Джек победил?

— Конечно. Но я никогда не сомневался, что он победит.

“Да, — подумала она, — похоже, никому из окружения Джека даже и в голову никогда не приходило, что он вдруг может не получить то, что хочет, будь то Мэрилин Монро или пост президента”.

— Как у него настроение? — спросила она.

— Нормальное. Мы организовали в его честь небольшую вечеринку, прямо в квартире. Сенатор пил пиво, а мы пели “Когда ирландец улыбается”.

— Как здорово. — Жаль, что ее там не было. Ей так хотелось, чтобы ее окружали такие же преданные и верные люди, как друзья и помощники Джека. — Я так понимаю, вы и в Белом доме будете рядом с ним, если он победит на выборах.

— Он победит. — Она совсем забыла, что никто из окружавших Джека людей ни разу не сказал “ если он победит”.

Она пригнулась, сидя на заднем сиденье, когда они проезжали мимо целой армии журналистов и телерепортеров, которые столпились перед домом. Такого количества работников прессы ей не приходилось видеть, даже когда она сама появлялась на публике. Машина свернула в темную аллею и почти сразу остановилась. Там ее уже ждали двое полицейских и еще двое каких-то мужчин в темных костюмах. Один из полицейских посветил фонарем, и она увидела забор. Ее охватил ужас — она не представляла, как сможет перелезть через забор в своем узком платье.

— Как же я полезу? — прошептала она. Мужчины нервно поглядывали в ту сторону, где кончалась аллея, словно в любой момент оттуда могли появиться телерепортеры с камерами.

— Здесь нельзя долго стоять, — проговорил один из мужчин, явно нервничая. — Вам следовало надеть джинсы.

— Жене своей будете указывать, как одеваться, — раздраженно ответила она.

Какое-то мгновение все стояли молча, затем полицейские переглянулись. Один из них кивнул, вскарабкался на забор и спрыгнул на землю по другую сторону. Другой нагнулся и вытянул вперед сложенные чашечкой ладони. Она сняла туфли, перекинула их через забор и, хихикая, уперлась ступней в ладони полицейского. Он начал выпрямляться, а она в это время ухватилась руками за верхний край забора, затем, закрыв глаза, перевалилась на другую сторону и приземлилась в объятия второго полицейского. Он тут же опустил ее на землю. Они управились как нельзя вовремя: заметив какую-то возню в темной аллее, к ним спешно направлялись несколько репортеров.

Она подобрала свои туфли и с помощью полицейского забралась на пожарную лестницу, при этом ему пришлось посадить ее себе на плечи; туфли она по-прежнему держала в руках.

— Благодарю вас, — прошептала она. — Мой бывший муж тоже работает полицейским в Лос-Анджелесе.

— Я знаю, — сказал он. — Это Джим Доуэрти. Я передам ему, что видел вас.

— Только не говорите ему, что ваша голова находилась у меня между ног, ладно?

Он засмеялся.

— Всегда к вашим услугам, леди. Рад был помочь вам.

Дальше она полезла сама, взбираясь по лестнице как была, босиком, и стараясь не смотреть вниз, пока не оказалась перед раскрытым окном, из которого, перегнувшись, с широкой улыбкой во все лицо на нее смотрел Джек Кеннеди, кандидат в президенты Соединенных Штатов от демократической партии.

В своем кабинете Хоффа злым взглядом сверлил экран телевизора, словно надеялся подчинить своей воле то, что происходило в “Колизеуме” Лос-Анджелеса. Кеннеди выступал с речью, выражая свое согласие баллотироваться на пост президента. Лучи заходящего солнца светили ему в глаза, и он все время щурился — этот вопрос организаторы съезда явно не продумали.

В Детройте был уже поздний вечер, а Хоффа и его гость до сих пор не ужинали, потому что Хоффа решил дослушать выступление Кеннеди.

— Что это за чушь он нес про “новый рубеж”? — раздраженно спросил Хоффа.

Пол Палермо пожал плечами. Он восхищался изысканным вкусом Кеннеди, который был во многом схож с его собственным вкусом, а Хоффу в белых носках и с прилизанными волосами, как бы прорезанными глубокими бороздками, словно по его голове прошелся плуг, а не расческа, Палермо считал неряхой.

— Это что-то вроде “Нового курса” Рузвельта, — ответил Палермо. — Отличный лозунг. Звучит серьезно и убедительно, а реального содержания никакого.