Альфред Кох - Ящик водки. Том 1

Кох: Короче, Петя Ростов испытал монархический восторг. И я, и я испытал! Я, двадцатичетырехлетний аспирант, испытал монархический восторг… И долго-долго еще был под впечатлением. Толпа рассосалась, я пошел к институту. И что-то во мне такое происходило: я любил царя. Потом я такого больше никогда уже не испытывал. Даже когда с Ельциным разговаривал… или с Путиным…

— Я тебя вполне понимаю. Я это помню! Типа — вот страна, родина, сейчас мы сделаем что-нибудь для России… Помню, получил письмо от знакомой девушки, которой незадолго до того излил свои верноподданнические восторги. Она была удивлена моим пафосом, который ранее мне был совершенно не свойственен. А еще помню, как мы с товарищем смотрели ТВ в апреле 85-го и бухали, а там Горбач. Я подумал — а далеко ли он зайдет? Не демонтирует ли он, часом, коммунизм?

— Ну, в 85-м этого еще не было видно. Еще ситуацию описывали на уровне социализма с человеческим лицом.

— Это да, но мне мечталось, что он такой же, как мы!

— А, гримаса истории! Общались как-то. Хотя… он же учился в университете в одной группе со Зденеком Млынаржем, одним из авторов Пражской весны. Они ж, наверно, что-то там обсуждали. Хотя в моем представлении Горбачев — достаточно бессистемный человек. Мыслил он тогда по части образами. Например, социализм с человеческим лицом — хорошо звучит! И чтоб компартия сохранилась, и чтоб ее народ любил, и все работали, и каждый на своем месте. И чтоб никого не сажали и в психушке уколы не делали.

— Что он думал — нам неизвестно. Давай его обсуждать по делам. Вот 17 мая 1985 года было опубликовано историческое постановление о борьбе с алкоголизмом.

— И понеслось — виноградники стали вырубать…

— С чего это все-таки?

— Да там много было… исследований. И Лигачев еще как-то участвовал…

— Ну ты как экономист — скажи!

— Для экономики это абсолютно деструктивная вещь.

— Но ведь с водки же бюджет обычно питается!

— Это только финансовая сторона! Есть же и другие: ментальность, отношение народа к власти и так далее. Мы уже говорили, что Андропов это хорошо поймал — наоборот, дешевую водку дал. А этот взял — и виноградники порубал! Ну, водку отними, ладно, а виноградники зачем вырубать?

— А это как заставлять богу молиться… Помнишь анекдот-притчу, как полицию заставили переводить слепых через дорогу. На другой день по всей стране полиция ловила инвалидов, била их дубинками и тащила через дорогу. Те орали, что им вообще-то в другую сторону надо, и тогда составляли протоколы о сопротивлении властям. По той же приблизительно схеме: давайте, типа, бороться с алкоголизмом! Давайте. А вот для начала вырубим-ка мы виноградники!

— Как раз накануне у чехов закупили несколько десятков пивзаводов. И все оборудование — под нож, в металлолом.

— Но кое-где таки пустили в дело. Но перепрофилировали эти линии под квасной концентрат. А тот густой, и из банки не лился. Банку приходилось распиливать ножовкой. Может, действительно в нашей стране невозможно принять красивый указ? Ты их потом сколько принял?

— Много.

— И что, тоже каждый раз до идиотизма доходило?

— Указы разные бывают. Запрещающие указы, как правило, работают плохо. Как вода находит дырочку, так и народ все равно находит какое-то противодействие. А есть указы, которые отменяют существующие запреты. Вот они всегда хорошо выполняются.

— То есть хорошо бы пошел указ об отмене борьбы с алкоголизмом?

— Вот, помню, в 91-м, что ли, году, когда уж совсем голодуха началась, Ельцин выпустил указ о свободной торговле.

— В декабре 91-го. И сразу на Тверской выстроились бабушки и стали торговать шпротами и майонезом с зеленым горошком. Я там, помню, к Новому году затарился.

— И менты этих бабушек в одночасье перестали гонять, и сразу жрачки кругом полно стало откуда ни возьмись! Этот указ, кстати, спас страну.

— А тот указ по алкоголизму — его, разумеется, сразу стали подкреплять идеологически. Прессой в том числе. И я тоже вынужден был бороться с алкоголизмом.

— Ну, расскажи, расскажи!

— Во-первых, я своим товарищам-журналистам смеялся в лицо. Журналисты ведь — самая пьянь. Всегда была, исторически.

— И военные.

— А военные журналисты — это вообще особо. У меня был знакомый репортер из военной газеты, так он разорился на такси. Он даже до метро не мог дойти — все время пьяный, небритый, туфли на босу ногу… Галстук забыл, фуражку потерял… В общем, до первого патруля. Невыносимые условия создали человеку. Выйти из дома — это для него была целая история.