Альфред Кох - Ящик водки. Том 1

— Ну-ка, с этого места подробнее.

— Слушай. В Питере есть такая площадь Восстания. Там раньше стоял памятник Александру III (скульптор Паоло Трубецкой), который сейчас во дворе Русского музея. Такой основательный всадник на основательном же першероне. Помнишь?

— Ну. В шапочке такой круглой, аська называется.

— А напротив была церковь, которую потом снесли, и на ее месте поставили станцию метро «Площадь Восстания». В эту церковь ходил академик Павлов. Даже в советское время он, лауреат Нобелевской премии, ходил туда молиться каждый день. Ему, как человеку заслуженному, не возбранялось молиться. А как только он помер, церковь и снесли.

— Вот интересно как! Глянь, формальности соблюдены, политкорректность налицо.

— Старику не мешали! В этом гуманность советской власти проявилась.

— Во, во. А сейчас, кстати, отметили шестидесятилетие со дня смерти Вавилова — и в Питере на том месте, где он хранил образцы элитного зерна, теперь ставят резиденцию дорогого вождя и любимого руководителя.

— Да-да! Говорят, коллекция миллиарды долларов стоит.

— Ее даже в блокаду не съели.

— А сейчас уничтожат.

— Лучше бы Арманду Хаммеру продали. Как мы любим.

— Так он помер давно. —А.

— А еще в 85-м году было сорок лет Победы. И в ее честь на ватрушке — ну, на клумбе, где был раньше памятник Александру III — воткнули такой обелиск.

— Фаллический.

— Ну, он больше на стамеску похож.

— Которая тоже, в общем, является фаллическим символом. С элементами совершенно порнографической точности: там есть некоторая фаллическая сплюснутость.

— Короче, обелиск — наподобие того, что на Пляс де ля Конкорд. Не египетский, но тоже из монолита. Так вот, на открытие этого памятника, на майские в Питер приехал Горбачев. Он как раз тогда начал ходить в народ. И тут появился собственной персоной на углу Лиговского и Невского. Там еще аптека была… А я как раз мимо прошел! Я только подстригся на Суворовском и шел пешочком в институт. И вижу — Горбач идет ровно на меня! Так я…

— Не томи! Ну, что ты ему сказал?

— Да ничего. Я был в десяти метрах от него. Можно было при проворстве определенном подойти и потрогать рукой. Но вместо этого я забрался на фонарный столб. И смотрел оттуда.

— А зачем ты на столб залез? Типа — ты выше его?

— Нет, нет! Чтоб получше разглядеть!

— А поближе-то ты почему все-таки не подошел?

— Ну… Мне, собственно, его не о чем было спрашивать.

— А теперь задним числом представь, что ты сегодняшний говоришь с ним тогдашним — и?..

— Мне сегодняшнему с ним тогдашним говорить тем более не о чем. Ну посуди сам. Если я ему расскажу, что случится дальше, после 1985 года, то он мне не поверит, а его тогдашнего слушать мне сегодняшнему — уволь. Все эти его благоглупости.

Давай я тебе расскажу, что я тогда испытал — мы же говорим об ощущениях эпохи! Так вот, я испытал ровно те чувства, которые испытал Петенька Ростов, увидев государя. Помнишь это место в «Войне и мире»?

— Нет. Ну-ка, давай ты мне это освежи в памяти! (вернее, Л.Н. Толстого)

Итак, Л.Н. Толстой, «Война и мир», книга третья, глава 21-я:

«…За обедом государя Валуев сказал, оглянувшись в окно:

— Народ все еще надеется увидеть ваше величество.

Обед уже кончился, государь встал и, доедая бисквит, вышел на балкон. Народ с Петей в середине бросился к балкону.

— Ангел, отец! Ура, батюшка!.. — кричали народ и Петя, и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастья. Довольно большой обломок бисквита, который держал в руке государь, отломившись, упал на перилы балкона, с перил на землю. Ближе всех стоявший кучер в поддевке бросился к этому кусочку бисквита и схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив это, государь велел подать себе тарелку бисквитов и стал кидать бисквиты с балкона. Глаза Пети налились кровью, опасность быть задавленным еще более возбуждала его, он бросился на бисквиты. Он не знал зачем, но нужно было взять один бисквит из рук царя и нужно было не поддаться. Он бросился и сбил с ног старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побежденною, хотя и лежала на земле (старушка ловила бисквиты и не попадала руками). Петя коленкой отбил ее руку, схватил бисквит и, как бы боясь опоздать, опять закричал «ура!» уже охрипшим голосом.

Государь ушел, и после этого большая часть народа начала расходиться.

— Вот я говорил, что еще подождать, — и так и вышло, — с разных сторон радостно говорили в народе. Как ни счастлив был Петя, но ему все-таки грустно было идти домой и знать, что все наслаждение этого дня кончилось…»